Он бродил по городку, уже успевшему ему надоесть, городку с опрокинутыми мусорными баками, обёртками от шоколадных батончиков, пролетающими между колёсами малочисленных машин, старавшихся проехать это богом забытое место как можно быстрее, городку с постоянной блевотиной возле единственного и замызганного бара со сломанной дверью и порванной кожей на допотопных барных стульях. Городку с открытыми люками, из которых несло разложением и тухлятиной, куда дети бросали камни и палки, но никогда не падали сами; с мигающими лампами в крошечной парикмахерской, откуда выходишь не только с новой стрижкой, но и с новым приступом эпилепсии; с придорожным кафе, где всё время пахло сосисками, кетчупом и горчицей, и никогда – кофе, потому что кофе там был мерзейший и без признака аромата. Бесцельно шатался по городку с постоянными туманом по утрам, моросью по вечерам и серостью в любое время дня, разбитыми светофорами, провисшими проводами, связывавшими покосившиеся столбы, кладбищем, полностью заросшим бурьяном, сквозь который кое-где проглядывали почерневшие и рассохшиеся деревянные кресты, с небольшим мрачным каменным филиалом крематория, стабильно дымившим через день, маленькими тесными продуктовыми магазинами, в которые старались запихнуть всё, что только можно было продать, не заботясь о том, что действительно нужно для нормального обеда или ужина, и которые раз в месяц грабили какие-нибудь пьяные подростки, одичавшие от безделья, скуки и вседозволенности. При первой же возможности подростки сматывались отсюда и никогда не возвращались. Возвращение сюда напоминало бы самоубийство. Он знал каждую улочку, каждый закоулок, и не было здесь места, не навевавшего предательского отчаяния, не призывавшего сдаться. Лотта была права. Можно было и не вернуться с этих улиц. Уж точно нельзя было вернуться, не погрузившись в это беспросветное уныние. В чём-то он её понимал. Но всё равно выходил из дома, раз за разом, всё равно пытался найти хоть что-то, способное вселить хотя бы толику надежды – потому что ну не могло же быть так всегда, не могло же здесь быть так везде, не могло же здесь всё быть таким? Постепенно он понял, что ещё как могло. София обладала удивительной способностью во всём обнаружить, отовсюду вытащить на свет что-нибудь хорошее, даже когда казалось, что это невозможно. Но здесь даже София потерпела бы неудачу.
Линда же обладала другой способностью. Находить в себе силы вытерпеть всё, смириться со всем, приспособиться ко всему, неважно, оставались ли у неё ещё эти силы или все были вычерпаны до дна – всегда находился какой-то скрытый резерв. В этом они с Линдой отличались от Софии. В этом они с Линдой были похожи. Он был её продолжением.
Слабаком, как сказал бы Виктор.
Возвращаясь в дом, который он постепенно действительно стал считать своим настоящим и даже в чём-то родным домом, он словно попадал в другую, безопасную и уединённую галактику – но Вселенная-то была всё та же: смурная, тихая, на обочине жизни.
Для Лотты никогда не существовало других галактик. Дом был её гравитационной константой. Ситцевые занавески, всё время закрывавшие окна, будто солнечный свет мог прожечь кожу Лотты, а то и вовсе испепелить её дотла. Вечный полумрак и прохлада. Бормотание телевизора. Ток-шоу. Выпивка. Сигареты. Кофе. Кашель. Запах жареной картошки. Таблетки. Покрывающиеся пылью газеты на тумбочке и заброшенные клубки шерсти со спицами. Повторение.
Такая жизнь затягивала его, хотя он упирался всеми силами, держась за свою комнату и свою атмосферу. Двери в комнату не было, и они её так и не поставили, поэтому в его пристанище проникал и сигаретный дым, и отзвуки бесконечно похожих друг на друга телепередач, и вообще весь этот тягучий климат дома, который Лотта взращивала и оберегала годами напролёт. Он завесил дверной проём чёрным покрывалом, что придавало комнате траурный вид и на самом деле не очень-то помогало. Но это была хоть какая-то граница, отделявшая его от остального дома.
Разочарование сменилось привычкой. Да, на улице было безрадостно, но ко всему привыкаешь. Да, в доме было совсем не так, как он хотел бы, но и это стало для него константой, так же, как и для Лотты. И если бы ему пришлось выбирать между внешним миром и тусклым домом на краю нормального существования, он выбрал бы второе. Не из-за книг. Не из-за проигрывателя. Не из-за привыкания к порой удушающему отчаянию и приступам беспросветной тоски. В доме была Лотта, и это мирило его со всем остальным. Никогда бы он не подумал, что это возможно, но со временем стало именно так.