Взгляд его упал на коробку. Коробка стояла на шкафу и умоляла открыть её. Он врал сам себе. Были у него деньги. Конечно, были. В этой коробке. Те самые, которые он поклялся не тратить ни при каких обстоятельствах. И он не тратил, экономил. И он бы, может быть, протянул так ещё, протянул до аванса за рукопись, если бы не Абсорбент. Он истощил его. После обеда в Русском театре Отто отчаянно хотел снова поесть нормальной еды. Купить новых туалетных принадлежностей. Да хоть в, мать его, кино сходить, чтобы разгрузить голову. Но больше всего он хотел выпить. Отто покачал головой. Снова посмотрел на коробку. Подумал, что выбрать. Понял, что выбора у него нет. Он не мог их тратить. Коробка была священной.
Поэтому Отто снова залез в отложенные на оплату аренды запасы, окончательно поставив на них крест, часть из них прихватил с собой в продуктовый и через полчаса уже разогревал в микроволновке пиццу. Ещё через десять минут пил свежезаваренный кофе со сливками, закусывая его шоколадом. Он чувствовал себя человеком. Давно пора было это сделать. Отто принял душ, прибрался в разгромленной обыском квартире. Нет, ещё рано сдаваться. Ещё рано. Он ещё в игре, и всё ещё может выиграть. Отто достал из морозилки большую запотевшую бутылку, в которой мирно ждала своего часа водка. Вытер ладонью холодную испарину со стекла. Открутил крышку. Он бы обошёлся без этого, если бы не Абсорбент. Но это хотя бы поможет заснуть и не видеть снов.
Последние два дня Отто провёл как в бреду. Ему снились сообщения. Какие-то он печатал и отправлял, какие-то стирал, какие-то так и не осмелился написать. Проснувшись посреди ночи в холодном поту, Отто не соображал, что было реальностью, а что сном, и ему приходилось включать компьютер и перечитывать переписку, чтобы понять это. Только после этого он мог снова лечь в постель, но, когда он проваливался в беспокойный сон, всё повторялось. Он снова включал компьютер, снова перечитывал беседу. Но вскоре уже и это не помогало. Отто начало казаться, что все сообщения были написаны в реальности, просто удалены из чата и потому он не видит их в переписке. «Он сводит меня с ума, – думал Отто. – Наверное, это и было его настоящей целью. Нельзя поддаваться. Нельзя, нельзя. Подыгрывать – да. Соглашаться – да. Но не поддаваться». Он должен выстоять.
И он выстоит.
Лотта не была старой девой, хотя и не предпринимала никаких попыток опровергнуть это устоявшееся мнение. Может, она была старой алкоголичкой, старой курильщицей и старой ополоумевшей каргой, хотя в её возрасте таковой быть всё-таки ещё рановато, но старой девой она точно не была – спасибо Виктору.
Не была она и красавицей – но уродиной её точно нельзя было назвать. Впрочем, похоже, Виктору было всё равно. Лишь бы дать выход своей необузданной энергии и желанию обладать. Когда он насиловал её, прижимая её голову к кухонной столешнице, упираясь ладонями в её щёки, так что они расплющивались, как тесто, в голове у неё было только – как же так, он ведь мой младший брат, этот ублюдок младше меня почти на шесть лет, это не должно происходить. Но это происходило, потому что Виктор был в полтора раза крупнее Лотты и с детства взращивал в себе силу. Взрастил достаточно для того, чтобы она не смогла сопротивляться, будь он хоть на десять лет младше. Закончив, Виктор вытирал с губ слюну и заваливался, утоливши свой голод, на диван в гостиной, бросив её помертвевшее тело на кухне. Лотта знала – их с Виктором отец, дикая горилла, безусловно, служившая Виктору идеалом и образцом для подражания, не поверит ей и всегда будет на стороне сына. Год назад мать Лотты сбила машина, и с тех пор она осталась единственным женским персонажем истории семьи Гросс. Лотта откладывала деньги, чтобы снять себе любое мало-мальски сносное жильё, но отец находил заначки, где бы она их ни прятала, и она лишалась не только денег, но и последнего самоуважения, когда он таскал её за волосы, шипя ей в ухо, какая она неблагодарная тварь. Виктор, видя, что всё у них в доме идёт как надо, смело подливал масла в огонь на их старой кухне. Через пять лет Лотту, увидевшую в магазине такую же клеёнку, как ту, что раз от раза елозила под её лицом, вырвет прямо на только что вымытый магазинный пол.
После первого раза Лотта всю ночь не спала, пытаясь убедить себя, что это какая-то ужасная, дикая ошибка, всё никак не могла поверить в случившееся, не могла понять, что ей с этим делать. После второго раза Лотта снова всю ночь не спала, корчась от боли и прикидывая, сколько рёбер у неё сломано, а сколько – просто искалечено (сломано не было ни одного, но два обзавелись трещинами) после того, как Виктор нашёл её заявление, которое она собиралась отнести в милицию. Виктор пообещал убить её, если она ещё только подумает о чём-то подобном, и она ему вполне поверила. После третьего раза измученная Лотта спала как ребёнок.