Пару раз Лотта пыталась сопротивляться, пыталась изо всех сил, но становилось только хуже. Сопротивление было бесполезно. Чёрные бесы, фонтаном бьющие из Виктора, сокрушали всё вокруг. Он оттачивал на ней своё мастерство, а она натачивала ночами ножи, чтобы в один прекрасный день выхватить один из подставки и с наслаждением вонзить ему прямо в горло. Лотта решила – если через два месяца всё будет продолжаться, если она так и не сможет сбежать из дома, она без сомнений и без сожалений проткнёт его омерзительную рожу с обслюнявленными губами, пусть даже и сядет за это в тюрьму. Но этого так и не случилось. Лотта забеременела через пять недель, и отец обозвал её гнилой шлюхой и заставил сделать аборт. Лотта и сама бы его сделала – носить ребёнка своего брата-насильника она не собиралась. Позже Лотта узнала, что это был единственный ребёнок, которого она могла бы выносить. Виктор лишил её даже этого. Где-то в уголке сознания Лотты жила мечта о нормальной семье и прекрасных детях, бегающих по лужайке, но Виктор отобрал её навсегда. Больше никаких детей.
Отца всё это не то чтобы испугало, но он поспешил всё замять и сам отослал её из дома, даже вернув последнюю украденную заначку. На прощание сказал, что его дом – не место для шлюх, что они с Виктором больше не желают её видеть, что она его разочаровала и чтобы она катилась на все четыре стороны. Лотта ничего этого не услышала. Она слышала только слова врача, скрип клеёнки и скрежет точильного бруска. Когда подошёл автобус, она на автомате зашла в него, даже не осознавая, что входит в новую жизнь и что теперь всё закончится. Ей было уже всё равно.
Сломав Лотту, жизнь решила всё-таки смилостивиться над ней. Лотта оказалась на краю судьбы, в заброшенном и затхлом городишке, чем он её и привлёк, и стала работать так, как могла, – можно было назвать её и горничной, и кухаркой, и уборщицей, и прислугой, но дама, эта прекрасная пожилая леди, жившая в доме только потому, что он передавался в её семье из поколения в поколение и у неё рука не поднялась его продать, когда он ещё чего-то стоил, и переехать в нормальное место, так вот эта очаровательная женщина на склоне лет называла её только душенькой или голубушкой. Она не знала истории Лотты, но старалась, чтобы ей было у неё хорошо. И им было хорошо. Лотта успокоилась и почти не думала о прошлом. О будущем тоже. А потом старушка умерла, завещав Лотте уже слегка покосившийся, но ставший таким родным дом, чем сделала её самым счастливым человеком на земле.
Виктор не знал, где она живёт. Отец тоже. Если они и пытались её отыскать, то не преуспели в этом. Годы тянулись спокойно и тихо. Постепенно Лотта стала всё реже выходить из дома. Постепенно делать это ей становилось всё труднее. Казалось бы, чего тут трудного – выйти из дома. Легче лёгкого. Но ещё легче было – не выходить. Лотта понимала, что умерла ещё до того, как села в тот спасительный автобус, увёзший её из прошлого. Но признать это как факт – значит, признать победу Виктора. Этого она вынести не смогла бы. Лотта ни с кем не общалась, начала курить, потом и пить, а дальше на пути саморазрушения и деградации значились бесконечные ток-шоу и всё реже меняемое постельное бельё. Лотта испытывала отвращение к самой себе, понимала, что сдалась, пошла по самому лёгкому пути, и всё равно ничего не меняла. От этого отвращение становилось только сильнее. Впрочем, не сильнее, чем к Виктору или отцу. Единственное, чем Лотта могла гордиться, – это тем, что она почти перестала вспоминать их. Их и все те эпизоды, которые привели её в этот затуманенный сигаретным дымом ветхий дом. Она смогла побороть в себе хотя бы это. А может, её мозг просто атрофировался.
Лотта надеялась, что они оба подохли, но Виктор, оказывается, подох лишь совсем недавно. Заодно прихватив с собой всех, к кому имел отношение. Только её не прихватил, но ей он воздал уже очень давно, и воздал сполна, так что смерть была бы слишком лёгким выходом. Таких подачек Виктор бы себе не позволил. И сынишка его был жив. Лотта думала, что Виктор ненавидел сына. Хотя бы за то, что тот, похоже, пошёл в мать не только лицом. Он вроде был совершенно спокойным, тихим ребёнком, может, даже слишком тихим, и после таких событий это неудивительно. Но Лотта думала, что таким он был и до тех событий. Не был неугомонным чертёнком, раздражающим волчком, вьющимся под ногами, маленьким требовательным деспотом, сучащим ногами. Наверное, пошёл в мать. Линда, сказали они? Да, кажется, Линда. Уж точно не в Виктора. Но гены викторовские в нём всё же были, и с этим ничего не поделаешь.
Она подумала о том, кто выбирал имя ребенку. Линда? Если Виктор, то делал ли он это осознанно? Попалась ли ему на глаза книжка по психоанализу? Думал ли он о своей сестре?
Сестре, которую лишил детей и воли к жизни.