С одной стороны, Лотта понимала, что рано или поздно она свихнётся от своего затворничества (и это тоже стало бы победой Виктора), что несчастному ребёнку, потерявшему всю семью, совершенно не к кому и некуда пойти, что, не имея собственных детей, почему бы ей не присмотреть за племянником. Но с другой стороны была ненависть. Она ненавидела его за то, что он сын её брата. Он был заранее обречён на ненависть одним этим фактом. Вдали от Виктора и не имея ни малейшего желания его видеть (впрочем, если бы желание вдруг появилось, кучка кремационного пепла теперь вряд ли пришла бы на встречу), Лотта не задумывалась о мести, желая лишь похоронить прошлое, но, оказывается, жажда отмщения была жива в ней всё это время, и лишь со смертью Виктора Лотта это поняла. Поняла, лишь ощутив горькое разочарование от того, что она никогда не сможеть сделать то, о чём втайне мечтала весь этот замутнённый период её жизни. От того, что Виктор, безмятежно или не очень, но просто-напросто утонул. Его тело не горело и не корчилось в огне взрывающегося автобуса, не было расчленено на куски. Не было распято. Не было никакого возмездия, никакой расплаты, и только сейчас Лотта поняла, что Виктор обыграл её даже в смерти. И что единственный шанс сделать хоть что-то, ощутить хоть что-то, раз уж Виктор мёртв, а жажда хоть какого-то воздаяния очнулась от апатичного сна, – это потерянный, даже забитый, по сути-то ни в чём не виноватый ребёнок. Но в какой-то момент Лотта поняла, что у неё просто не осталось сил на всё это. Она не кормила его целую неделю, надеясь, что дьявольское викторовское отродье сдохнет, но стоило признать: викторовская порода была на удивление живуча. И тогда она решила сделать то, чего Виктор не сделал по отношению к ней: дать шанс.
Она не знала, как обращаться с детьми – откуда бы ей это знать? И она не собиралась изображать из себя заботливую тётку. Он опасался её, это чувствовалось, это было понятно. В его-то ситуации… Которая, по правде, не сильно-то её и удивила. Не считая омерзительных кухонных эпизодов (до них; после уже не было ничего), Виктор ведь рос на её глазах, и сейчас, конечно, она понимала, что предпосылки к подобного рода действиям (и она сейчас не об изнасилованиях сестры, а о расчленении жены) можно было заметить ещё тогда. Племянник вроде хлопот не доставлял, не приносил домой убитых животных и ворованные вещи, не крал деньги из семейного кошелька, не разбивал в бешенстве зеркал и оконных стёкол, и это не могло не радовать. Но в остальном… Парень был на удивление неразговорчив, почти всё время хмур, бледен. Виктор в его возрасте был таким же.
В ближайшую школу ездить надо было на автобусе, который постоянно ломался, хотя и не ломился от пассажиров. Образование в их городке не было необходимым условием ощущения себя полноценным членом общества. Собственно, никто себя так здесь и не ощущал. Ни Лотта, ни племянник не рвались за этими бесцветными поездками, которые никогда не окупятся – потерянное время, деньги, нервы. Вернее, не рвалась Лотта – племянника особо и не спрашивали. Чтобы заработать на кусок хлеба, образование не то чтобы очень нужно. Обсуждая это с людьми, всё реже к ним наведывающимися, Лотта вывернула на формулировку «домашнее обучение», хотя на самом деле за ней крылась совершенно иная – «самообразование», а ещё глубже – «делай, что хочешь, только оставь меня в покое; вот тебе три коробки книг, а дальше будет видно». Так он и осел в доме и даже был этому рад – почему-то ему очень не хотелось каждый день ходить в школу и видеться со своими сверстниками, наверняка поинтересующимися, почему он живёт со странной тёткой в старом доме, его родителями, тем, что с ним случилось или ещё чем-нибудь, чем он не захочет поделиться. Ему очень не хотелось снова окунаться в чуждую среду, ему хватало Лотты и её дома, ещё чего-то нового и неизвестного, чего-то, к чему потребуется приспосабливаться, привыкать, он не выдержит. Он – травмированный ребёнок, которому нужно восстановить своё душевное равновесие (хотя это вряд ли когда-нибудь произойдёт в полной мере), залечить свои раны, а не бросаться навстречу изменениям, одним за другими, достаточно с него изменений, это только усугубит положение, да он и сам не хочет – видите? – никаких шумных школ и новых людей, он хочет покоя, он заслуживает покоя, спокойной домашней реабилитации. Словом, Лотта говорила убедительно и не то чтобы неверные вещи, так что всё сложилось так, как он хотел. Мечта многих детей исполнилась у того, кто совсем недавно навсегда разучился мечтать.
Лотта была довольна. Меньше хлопот. И она была права – учёбой племянник не заинтересовался не потому, что был прямым потомком психопата из семьи Гросс, а потому что это было просто одним из проявлений инстинкта самосохранения. По крайней мере, ей хотелось так думать. Снова жить с будущим маньяком под одной крышей не входило в её планы.