В зеркале под фризом из белых квадратов ты все еще видишь лицо Чужака. Редко доводилось тебе встречать подобного человека, который не только внутри=себя воплощал бы все отвратительное, что может быть в человеке-как-таковом, но в котором это отвратительное с 1го взгляда бросалось бы в глаза как целокупность внешнего облика; с самого 1го момента вашей встречи ты испытываешь отвращение & гнев. Тем не менее, поскольку отвратительное всегда очень притягательно, ты не можешь удержаться от (незаметного, как ты все еще надеешься) наблюдения за Чужаком. И теперь замечаешь, помимо изящной формы носа, еще и губы, придающие его лицу сардоническое выражение. И еще замечаешь на этом лице нечто противоположное обычному: Хотя глаза Чужака умеют смотреть дружелюбно, рот его неизменно остается нероновским. Из-за чего возникает впечатление, будто в этом тучно-бесформенном теле, может, с самого рождения сосуществовали и: боролись друг с другом, как противники на ринге, две сущности: 1ой, более утонченной, приходилось постоянно обороняться против «остальной» – брутальной массы из плоти&жира, – не просто чтобы не задохнуться, но чтобы когда-нибудь !наконец вырваться на волю из телесной тюрьмы. Его голос, впрочем (вынужден ты себе признаться), кажется благозвучным и мог бы соответствовать лицу с более изящными чертами. Может, именно из-за не прекращающейся ни на минуту борьбы внутри этого колосса процесс формирования его лица (ты, скорее всего, ошибся, оценив возраст Чужака как средний между 40 и 50) в какой-то момент остановился: вероятно, в тот, когда внутренняя, физическая борьба двух сущностей окончательно определила дальнейший ход его жизни &, соответственно, характер всего того, что становится его прошлым. Физиогномическая точка отсчета. И, как бывает у всех людей с отчетливо выраженной физиогномикой, все последующие годы, которые наслаивались и наслаивались на этот, раз и навсегда достигнутый им возраст, уже не добавляли ничего примечательного к его лицу; «периферийное», морщины&складочки, старческие пятна, прочие пигментационые изменения последующих лет несущественны (размышляешь ты) – так же, как линейное, календарное время несущественно по сравнению с другим, более значимым, растекающимся временем, которое всегда есть еще и обнаружение когда-то-утраченного. Потому что календарь отмеряет время, отведенное каждому=1му лично (и ты снова бросаешь взгляд на Чужака), тогда как Другой Час ищет и находит пути от вне-личностного, сверх-личностного к 1му : как если бы речь шла о том, чтобы собрать некую грандиозную – полную – коллекцию, подбирая экземпляр к экземпляру. И каждое лицо (приходит тебе вдруг в голову), каждое лицо заключает в=себе обе эти меры времени – но у него, Толстяка (ты теперь прямо & испытующе рассматриваешь его отражение в зеркале), сквозь оба времени, написавших лицо, проглядывают еще и другие черты – пока скрытые значения времени. Ведь к самопишущейся биографии относятся также сны, безумие и экстаз.
Мне действительно удалось ненадолго отвлечься, ускользнуть – пока я мысленно произносил последнюю фразу – от своей же спонтанной готовности подчиниться воле Чужака. В конце концов, ты ведь сталкивался в жизни со многими, даже более глупыми попытками навязать тебе разговор. – ?Чего добивается этот тип: хочет ?втянуть тебя в свое – состоящее из обломков – прошлое, ?спровоцировать, загнать в ?твои же слова, как в ощетинившуюся клинками ловушку : этот Шлемиль, который ?возможно думает, что за стакан виски сумеет здесь, в баре, выкупить – получить обратно – свою тень.
Он, кажется, еще что-то мне сказал, я видел в зеркале, как шевельнулись губы, но не стал вслушиваться. Несомненно, этот рот, эти легко & игриво двигающиеся уста выдают в нем любителя обильной пищи и обильного словоблудия. Однако его сущность, или: обе борющиеся у него внутри сущности сигнализруют о наличии еще и иных намерений, кроме самого простого – удовлетворить ненасытную страсть к обладанию (отражение Чужака располагается под последним незамкнутым квадратом и перпендикулярно ему; в физиогномике этого янусообразного существа поражает подвижность всех черт, особенно верхней губы), – и тебе вдруг приходит в голову смутная догадка, что все его намерения, которые, подобно неплотно прикрытой двери, ведут во-внутрь череды темных помещений, как-то связаны с твоей собственной тьмой.
–Я вас, между прочим, сразу узнал. (Снова начнает Чужак, выхлебывая 1 глотком виски.) – Те давние истории, конечно, быльем поросли. Но, чтобы не огорчать вас, не буду объяснять, что сами вы с той поры ничуть не изменились.
