Женщина посмотрела на неё с новым выражением — в её глазах промелькнуло что-то похожее на уважение к такой прямоте:
— Я Умм Исра, старейшина Ан-Наджма, — наконец представилась она. — И я скажу тебе прямо, дочь Акрама: я не могу пустить тебя и твоих людей в оазис. Слишком многие из нас потеряли родных из-за набегов кочевников. Слишком свежи раны. Слишком сильны страхи.
Она сделала паузу:
— Но я не оставлю детей без воды, даже если они дети врага. Можете разбить лагерь за северным холмом. Там есть маленький источник — не такой обильный, как главный, но достаточный для ваших нужд на несколько дней. Плату оставьте здесь, у подножия.
Было что-то глубоко унизительное в этом предложении, в том, как его выразили. Не как акт гостеприимства, а как милостыня, бросаемая нищему. Назир видел, как многие из племени стиснули зубы, как сверкнули глаза гордых воинов, как вздрогнула от обиды Майсара.
Но он также видел детей, которым нужна была вода. Стариков, измученных долгим переходом. Женщин, несущих на себе двойную ношу в пустыне. И понимал, что у Самиры нет выбора.
— Мы принимаем твоё предложение, Умм Исра, — сказала Самира после краткого раздумья. — И благодарим за… милосердие.
Последнее слово она произнесла с едва заметной иронией, которую, однако, уловила старейшина оазиса. Умм Исра слегка наклонила голову:
— Не благодари меня. Благодари веру, которая учит нас милосердию даже к тем, кто его не заслуживает.
Эти слова были подобны удару плетью. Назир видел, как Самира напряглась, но сдержалась, не поддавшись на провокацию.
— Вера учит разному, — только и ответила она, положив серебряные украшения на песок у ног старейшины. — За три дня у источника.
Она повернулась к каравану:
— Мы идём к северному холму. Следуйте за мной.
И, не оглядываясь на жителей оазиса, повела своих людей вдоль границы зелёного пояса, огибая поселение с севера. Назир ехал рядом с ней, чувствуя горькое разочарование, словно у него отняли что-то драгоценное, что он уже считал своим.
Но в глубине души он понимал причины отказа. Понимал страх жителей оазиса, их недоверие к кочевникам, известным своими грабежами. И не мог осуждать их за желание защитить свои дома и семьи.
Всё же, глядя на белые крыши домов, на маленький храм, на сады и каналы, он не мог отделаться от чувства потери. Там, за этой невидимой границей, были знания, которые он искал. Ответы на вопросы, которые мучили его месяцами. Технологии, которые могли спасти его родной город.
И всё это осталось недоступным, закрытым для него из-за действий других людей, из-за репутации племени, к которому он теперь принадлежал.
Когда они достигли северного холма и увидели обещанный источник — действительно маленький, едва сочащийся из-под камней ручеёк, впадающий в небольшой естественный бассейн, — Назир почувствовал, как что-то сжалось внутри.
"Вот и всё, — подумал он, глядя на скудную воду. — Вот и весь финал нашего долгого пути. Не знания, не спасение, а милостыня, брошенная с презрением".
И в этот момент, когда караван начал разбивать лагерь у подножия северного холма, так близко к оазису и одновременно так бесконечно далеко от него, Назир ощутил всю тяжесть своего положения, всю иронию судьбы, которая привела инженера из великого города в положение изгоя, прозябающего на окраине процветающего поселения.
Но пустыня научила его одной важной вещи: никогда не сдаваться. И глядя на оазис, на его белые дома и зелёные сады, Назир поклялся себе, что найдёт способ проникнуть туда. Найдёт способ получить знания, которые искал.
Ведь вода всегда находит путь сквозь камень. Рано или поздно.
Время давно перевалило за полночь, но сон не шёл к Мансуру. В четвёртый раз за эту неделю он сидел, скрестив ноги, склонившись над картами, разложенными перед ним в тусклом свете масляной лампы. Его глаза горели от бессонницы, а в висках пульсировала уже привычная боль — его постоянный спутник, усиливающийся с каждой неудачей, с каждым перечёркнутым на карте источником.
Тонкие пальцы, некогда безупречно ухоженные, теперь были покрыты мозолями и сухими трещинами, а под ногтями въелась пустынная пыль, которую невозможно было вымыть скудными запасами воды. Каждый вечер он смазывал руки специальным бальзамом, но пустыня была беспощадна ко всем, даже к тем, кто считал себя её хозяевами.
Рядом — более поздняя запись, сделанная размашистым, нервным почерком, на бумаге, где чернила местами были размазаны каплями пота: