— Я иду с тобой, — произнесла Самира, делая шаг вперед и встав почти вплотную к Аш-Шарифу.
Тот удивленно поднял брови:
— Ты оставляешь племя?
— Ты справишься, — она бросила короткий взгляд на своего заместителя. — Правда?
Тот еле заметно кивнул, поджав губы.
— Я хожу за тобой уже полгода, водяной, — сказала Самира, повернувшись к Назиру с легкой усмешкой. — Помнишь? Мы нашли тебя умирающим. Теперь я просто хочу убедиться, что ты не умрешь где-то там под деревом. Если оно вообще растет в этой пустыне.
Слова Самиры проникли сквозь туман сосредоточенности Назира, и их значение дошло до него с секундной задержкой. Она идет с ним. Она оставляет племя ради… его поисков? В глубине души что-то дрогнуло, но внешне он остался почти неподвижным — лишь глаза на мгновение расширились, а дыхание сбилось на полувдохе.
Он улавливал в её словах нечто большее, чем просто забота о полезном человеке. Она рисковала всем, доверяла ему, следовала за его идеей, основанной на смутных легендах и догадках. Ни один член совета в Аль-Мадире не проявил к нему такого доверия.
Но как это часто бывало с ним в моменты глубокой погруженности в задачу, эмоции и понимание оставались запертыми внутри, не находя выхода в словах или жестах. Сейчас его разум был настолько сосредоточен на храме, на поиске ответов, что всё остальное отодвигалось на задний план.
Он молча кивнул Самире, надеясь, что она поймет его благодарность без слов. Затем протянул Аш-Шарифу водяной компас:
— Держи его, — сказал Назир. — Пока он показывает хоть что-то, пусть будет у тебя.
Аш-Шариф сжал прибор в руке, как оружие.
— А если перестанет показывать?
— Тогда придётся верить… — Назир невесело усмехнулся. — Не знаю. Во что раньше верили? В карты, в мох на камнях, в полёт птиц.
Аш-Шариф взял прибор, их пальцы на мгновение соприкоснулись — два таких разных человека, связанных общей судьбой и общей заботой о племени.
— Если вернётесь — расскажете, что нашли, — сказал Аш-Шариф, пряча компас за пояс. — Если нет… Я сохраню его.
Почему-то в этом простом обещании Назир услышал намного больше, чем было сказано. Возможно, в племени он нашёл не только пристанище, но и родственные души. Людей, которые, как и он, пытались выжить и сохранить свою человечность в жестоком мире.
— Спасибо, — просто сказал Назир Самире, когда они отошли от Аш-Шарифа.
Впереди была неизвестность — пустыня, которую он когда-то так боялся, а теперь принимал как часть своего пути. Граница между логикой и надеждой, между расчётом и верой.
Солнце садилось за горизонт, окрашивая песок в кроваво-красный цвет. Ему чудилось, что он слышит голос старого библиотекаря: «Вода и камень — не враги. Просто они слишком долго шли в разные стороны».
Путь к Абудабе начинался. Теперь они шли вдвоем.
Солнце стояло в зените, заливая выжженную равнину белым светом. Воздух дрожал от жары. В такие часы пустыня казалась безжизненной — ни человека, ни животного, даже ветер затихал, не желая бороздить пространство раскалённого воздуха.
В тени древнего храма, наполовину поглощённого песками, сидел старик. Его кожа напоминала потрескавшуюся глину, а борода, некогда чёрная, теперь была белой, как соль высохших озёр. Он сидел, прислонившись спиной к поваленной колонне, и смотрел на череп какого-то животного, стоявший перед ним на плоском камне.
— Ну и что ты на это скажешь, Жабир? — спросил старик, прищурив один глаз. — Ещё один день без дождя. Но мы не жалуемся, правда?
Кость молча взирала на пустыню, как будто знала: ночь опять будет долгой.
Старик — Абудаба, как он называл себя, хотя давно забыл своё настоящее имя — поднялся, опираясь на посох из высушенного ствола кактуса. Его движения были неторопливыми, но точными, как у человека, который никуда не торопится, но знает цену каждому шагу.
— Пойдём, Жабир. Время обеда.
Он бережно взял череп и зашагал к полуобвалившейся боковой камере храма, которую приспособил для жилья. Каждый шаг сопровождался скрипом песка под его стёртыми сандалиями — звуком, который за долгие годы стал для него музыкой.
Храм, где Абудаба провёл большую часть своей жизни, когда-то был величественным сооружением, возведённым в честь двух братьев-богов — Аль-Мазина и Аль-Харида. Теперь от его былого великолепия остались лишь руины: полузасыпанный песком фасад с выбитыми символами на древнем языке, поваленные колонны, напоминающие рёбра гигантского животного, частично обвалившийся купол с просветом, через который в определённые часы солнце проникало внутрь, создавая подобие солнечных часов.