— Слышишь? — спросил он после долгого молчания. — Здесь я слышу, что вода думает о нас. Она говорит: «Когда ты принимаешь пустыню, пустыня принимает тебя. А если нет — тебя заберёт ветер».
Абудаба опустил камень и повернулся к своему молчаливому собеседнику.
— Ты прав, Жабир. Философия — роскошь для тех, кто не знает жажды. Но и в жажде есть своя мудрость, не так ли?
В последних лучах солнца Абудаба поднялся и пошёл внутрь храма. Там, в главном зале, полуразрушенном и величественном, он остановился перед уцелевшим фрагментом фрески, изображавшей две фигуры, сливающиеся воедино.
— Вот, смотри, Жабир, — он указал на надпись под фреской. — Тут написано: «Огонь внутри воды, как слово в тишине…» Поэтично. Но непрактично.
Он провёл сухими пальцами по древним символам, словно слепой, читающий по выпуклостям.
— Однако иногда я думаю… что если непрактичное — это и есть самое важное? Если то, что кажется бесполезным, на самом деле — единственное, что имеет значение?
Жабир, казалось, задумался над этим вопросом, пустые глазницы черепа созерцали древнюю фреску с молчаливым вниманием.
Внезапно Абудаба замер. Его голова чуть наклонилась, словно он прислушивался к чему-то, что не мог услышать никто другой.
— Кто-то идёт, — произнёс он после долгого молчания. — Двое. Один тяжёлый, другой лёгкий. Один несёт железо в сердце, другой — пустоту.
Жабир, похоже, был согласен с этой оценкой.
— Надо подготовить чай. У нас будут гости.
Абудаба вышел из храма и посмотрел на горизонт. Там, где небо сливалось с землёй, виднелась лишь бесконечная пустыня, безжизненная и спокойная. Но старик улыбнулся, словно увидел нечто, невидимое обычному глазу.
— Жабир, — произнёс он тихо, — кажется, боги наконец решили послать нам тех, кто задаст правильные вопросы.
Жабир был не против. В конце концов, они ждали уже очень долго.
Над входом в храм, почти стёртая временем, виднелась надпись: «Кто ищет — тот идёт. Кто находит — остаётся. Кто понял — возвращается».
Тишина окутала храм — не мёртвая, а живая, наполненная едва уловимыми звуками: шорохом песка, скрипом древних камней, далёким блеянием коз и мерным дыханием пустыни, которая ждала — как ждала уже тысячи лет.
Самире было девять, когда отец впервые взял её на базар у Солёной Лощины — перекрёсток караванных путей, где продавали всё: от медных котлов с двойным дном до сушёных кузнечиков, измельчённых с перцем. Отец называл себя «мэйсар ат-тыб» — мастер запахов. На деле он тянул за верёвочкой хриплого ослика по кличке Философ, нагруженного мешками с флаконами. Колбы дребезжали, как кости в руках гадалки.
Самира помнила, как другие торговцы улыбались её отцу — той особой улыбкой, которую приберегают для дурачков и неудачников с амбициями. Отец делал вид, что не замечает.
У него было три «линейки» товара, как он любил это называть, словно был хозяином целого купеческого дома, а не мелким торгашом, вечно пахнущим прогорклым козьим жиром.
«Дыхание Аль-Мазина» — ритуальные масла с тяжёлым запахом мирры, смешанной с маслом финиковых косточек. Отец хранил их в синих бутылях с изогнутыми горлышками. Покупали их только два раза в год и только жрецы, да и то, как потом узнала Самира, не для обрядов, а для маскировки запаха плесени в свитках.
«Слёзы невесты» — свадебные эссенции из пыльцы ковыля и капли верблюжьего молока. Отец настаивал их месяцами в тёмном месте, бормоча какие-то молитвы. Женихи торговались до хрипоты, но всё равно брали из суеверия. «Чтоб не сбежала», — шептал старший брат жениха, подмигивая и покупая самый маленький флакончик.
И наконец, «Чистая Шкура» — твёрдые брикеты из козьего сала с пижмой и чем-то ещё, от чего слезились глаза. Их покупали для защиты верблюдов от блох и других паразитов. Стоили они гроши, но разлетались, как горячие лепёшки. Пахли адски, но гнали насекомых лучше, чем молитвы — грехи.
— Запомни, дочка, — наставительно говорил отец, пока раскладывал свои сокровища на потрёпанном куске ткани, — люди хотят пахнуть богами, но платят за то, чтобы не пахнуть собой.
В тот день отец приготовил «новинку» — флакончик с пурпурной ленточкой, названный «Пыль первого дождя». Полдня нахваливал, разбрызгивая вокруг, привлекая случайных прохожих:
— Чуете? В этом флаконе — первая капля осеннего ливня, упавшая на раскалённый камень! Мгновение, которое никогда не повторится!
Самира видела, как женщины принюхивались с любопытством, а мужчины — с недоверием. К полудню, однако, безжалостный солнечный жар превратил аромат в кисловатый душок. Верблюды проходящего каравана стали плеваться в их сторону, дети хохотали и зажимали носы. Один купец, торгующий зерном, с брюхом, нависающим над поясом, хмыкнул:
— Дружище, твой «первый дождь» пахнет, как сапоги после недельного перехода. Дай-ка лучше два куска «Чистой шкуры». Можно без скидки.
Отец покраснел, но продал товар, сгреб монеты и весь оставшийся день угрюмо помешивал что-то в маленьком котелке, не отвечая на вопросы дочери.
А вечером он напился какой-то дряни, купленной у слепого старика на окраине базара, и, покачиваясь, признался Самире: