— Знаешь, дочка, почему я всё ещё вожу эти флаконы? — спросил он, глядя на огонь мутными глазами.
— Потому что любишь запахи? — Самира придержала его за плечо, не давая завалиться в костёр.
Отец развернул ладонь — пустую, с грязными линиями судьбы — и криво усмехнулся:
— Когда руки заняты барахлом, в них хотя бы что-то есть. — Он покачнулся и добавил тише: — А когда совсем пусты, детей не накормишь.
Ночью они спали, прижавшись друг к другу для тепла. Пахло дымом маслянных ламп, верблюжьим потом и остатками «Пыли первого дождя». Отец храпел, обняв корзину с брикетами — именно они кормили их зимой. Самира лежала, разглядывая звёзды, похожие на соль, просыпанную на чёрную скатерть неба. Мысли текли сами собой.
Запахи выветриваются. Деньги тратятся. Ослы сдыхают. Только дорога никуда не девается. Значит, думала она, важно не то, пахнешь ты розой или навозом, а то, сколько воды в твоём бурдюке. И кто согласился идти за тобой. За ними с отцом не шёл никто — ни родственники, ни друзья, ни даже те, кому они задолжали. Это отличало их от других торговцев, у которых были помощники, охрана, доверенные люди. Самира видела, как легко такие купцы улыбались и как уверенно торговались. «Человек, за которым никто не идёт, всегда оглядывается через плечо. — подумала она с совсем не детской проницательностью, — А тот, кого кто-то прикрывает, смотрит только вперёд».
Утром, пока отец корчился от головной боли, она сама громко объявила цену на «Чистую Шкуру» — подняла вдвое, с невозмутимым лицом объявив, что «ингредиенты стали дороже». Она знала, что через два дня отходит большой караван к Медным Холмам, и никто не отправится в путь без защиты от насекомых. К полудню они распродали всё без остатка. Отец хвалил её, правда, называл это «женской чуйкой». Самире было всё равно, что он думал. Она поняла, что реальная сила не в поэтических названиях, а в понимании того, что нужно людям. Чего они
С тех пор она чуяла ложь по запаху: у страха резкий, едкий дух, у жадности — кислый привкус между фразами, а у надежды почти отсутствует запах, будто её выдувает горячим ветром.
Годы спустя, когда отец уже давно кормил своим телом колючие кустарники у Медных Холмов, Самира продолжала использовать этот дар. Только теперь не на пыльных рынках, а в пустыне, где цена ошибки была гораздо выше.
Когда Самира встречала караваны, её люди — а теперь у неё были люди, которые шли следом, не задавая лишних вопросов, — обычно держались на почтительном расстоянии. Она сама выходила вперёд, вдыхала воздух вокруг путников и решала: пропустить, обложить данью или забрать всё.
— У этих купцов что-то спрятано в сундуках, — сказала она однажды Аш-Шарифу, после короткого разговора с главой каравана. — Они прячут жемчуг в тюках с шерстью.
Аш-Шариф покачал головой: — Я сам проверял их товар. Там только шерсть, соль и медная посуда.
— Проверь снова, — спокойно ответила Самира. — И на этот раз распори тюки.
Он вернулся через час с мешочком жемчуга, достаточным, чтобы купить воды на полгода.
— Как ты узнала? — спросил он.
Самира пожала плечами: — Он слишком широко улыбался.
Когда Назир появился в их лагере — полумёртвый, с инструментами, бережно завёрнутыми в тряпицу, — она сразу почувствовала, что он другой. От него не пахло ни страхом, ни жадностью, ни даже надеждой. Только…
Самира не могла подобрать слово для этого запаха. Что-то забытое, что-то из детства. Потом она поняла: так пахли синие флаконы отца, которые почти никто не покупал. Так пахло «Дыхание Аль-Мазина».
Дорога начиналась без стрелки, без шепота — только первые розовые лучи солнца, пробивающиеся сквозь предрассветную дымку. Они вышли из оазиса налегке, взяв лишь самое необходимое: воду, немного еды, пару одеял.
Аш-Шариф проводил их до границы оазиса. Не прощался, только кивнул. Его рука инстинктивно поднялась к поясу, где теперь покоился водный компас. Взгляд говорил яснее любых слов: "Не умирайте там".
Самира думала: они оставили компас. Всё, что в нём было — теперь внутри. Внутри Назира, который шагал впереди, странно спокойный, будто знал путь наизусть. Внутри неё — в непривычном чувстве доверия к чужому направлению.
За спиной — зелень и тёплый родник. Впереди — ничто. Клочья утреннего тумана, песок, камни, выветренные до форм, похожих на кошмары.
— Север, — пробормотал Назир, глядя на восходящее солнце. — Нам нужно идти на север.
Но Самира поняла: север — это не направление. Это выбор. Выбор уйти от безопасного, от лагеря, от оазиса — туда, где на карте только пустота и полузабытые легенды. И сделав первый шаг, она почувствовала: запах надежды наконец-то обрёл для неё форму. Он пах пылью и выгоревшей на солнце кожей бурдюка.
Они шли молча. Самира держалась немного позади, ловя ритм шагов Назира. Ещё вчера он спорил с Аш-Шарифом о маршруте, отстаивал свой план, и в его словах было столько жизни. Сегодня он казался тенью самого себя. Будто с компасом он отдал что-то важное, что-то, что держало его в равновесии.