Днём старлей прибыл в совхоз имени Бадаева. Поборов искушение заглянуть к Анне, направился в штаб, доложил дивизионному инженеру Мальцеву о полученном приказе, передал схему разведанной в ходе боя вражеской обороны, доложил о потерях.
– Не с кем дзот взрывать.
– Бери нестроевых, – ответил Мальцев. – Обозников, сапожников, поваров… всех бери.
Ночью поползли.
У нетронутого прохода Денежкин нашёл сержанта Мокрого. Тот лежал, запрокинутый навзничь, устремив стеклянный взгляд в черноту неба. Голубоватые тени от луны и жёлтые отблески сигнальных ракет плясали на окаменевшем лице. Над полем висела звонкая морозная тишина, прерываемая лишь слабым шорохом вспыхивающих ракет и сухим отрывистым кашлем стрелявших вслепую немецких «станкачей».
Опытные сапёры знают: ночью на переднем крае, в нейтральной полосе, у чужих траншей и окопов страшно только наделать шуму. Денежкин выучил здесь все вражеские огневые точки. Знал, что прежде стрельбы высунется из дзота чёрная рука и пальнёт в небо ракету. Что строчить будут тогда из другого, парного дзота. И стрелять будут наугад, ни черта не видя и даже не слыша. Когда знаешь режим огня, что враг может, а чего не может, – все становится просто. И если пулемётчик не засечёт группу и не отрежет её, то у них будет одна минута, чтобы отступить к своим окопам. После этого начнётся миномётный обстрел, методичный, по всей площади. Именно под такой обстрел попала группа Мокрого.
Снег лежал высоко и плотно, под самую верхнюю нитку проволочных заграждений, почти скрывая редкие пеньки кольев. Денежкин хотел двинуться дальше, но его остановил шёпот Крючкова:
– Стой, командир!
Крючков подполз к старлею вплотную и указал рукой:
– Вон, глядите…
От верхней нитки заграждения тянулись тонкие куски проволоки и уходили в снег. Денежкин снял варежки, засунул руки под снежный наст, сразу нащупал цилиндрический корпус немецкой выпрыгивающей мины. И вдруг случилось непонятное, непредсказуемое. Кто-то тяжёлый и снежный навалился на него со спины, жарко задышал в щёку:
– Парень, что ты делаешь? Ты же нас всех подорвёшь! Не трогай её! Слышишь?..
И тут же тело глухо ойкнуло и завалилось на бок. Это был сапожник батальона, рядовой Захаров. А рядом с ним лежал Крючков и, зажав сапожнику рот варежкой, бил того по почкам и шипел в перекошенное от страха лицо: «Ты что, сука, командира не узнаешь?»
За четыре дня боёв Крючков всем своим существом врос в сапёрный батальон. В первом же бою за высоту «полтора», когда от роты осталось семнадцать человек, Федор Крючков добыл винтовку, грамотно перемещался по полю, меняя позиции, уничтожил двух немцев и остался жив.
Через несколько дней Каргузалов выслушал доклад Денежкина о подготовке к операции, что-то прикинул про себя и отдал своему заместителю сложенный пополам листок – приговор военного трибунала:
– Пусть у тебя полежит. А боец пускай воюет. Не имею права я сапёрами разбрасываться. А что это значит?
– Что?
– А значит это, что и у тебя такого права нет. Ежели погибнет твой Крючков – сожги листочек. Не погибнет – будем решать.
И Крючков продолжил воевать. А старлей отметил, что расстрельный листочек комбат у себя оставлять не стал и вообще очень аккуратно переподчинил Крючкова своему заместителю. И вот он уже не просто Крючков, преступник и дезертир, а «твой Крючков». Денежкин не знал, что за день до разговора в батальон приходил офицер из особого отдела дивизии, расспрашивал Каргузалова о гибели военного юриста Касаткина, об обстоятельствах, о том, куда подевался арестованный боец. Погиб? Где похоронили тело? Кто хоронил? Назовите состав похоронной команды… Комбат ничего конкретного особисту не сказал, и не потому, что так уж сильно прикипел душой к сапёру. Но отправлять в бой приговорённого к расстрелу Крючкова он не имел никакого права, и сам за это мог отправиться под трибунал. По всему выходило, что лучше бы Крючкову было погибнуть в бою. И, говоря по совести, Каргузалов думал, что так оно и произойдёт.
Денежкин присматривался к бойцу, не доверяя ему до конца, исподволь ожидая подвоха или предательства. Но с каждой прожитой вместе минутой это чувство недоверия улетучивалось: Крючков был мужиком прямым, открытым. Когда жизнь не долговечна и висит на волоске, человек не в состоянии спрятать своё нутро. Душа выворачивается наизнанку и всё-всё становится видно, без примесей и полутонов. Кто друг, кто враг, кто трус, кто просто слаб характером. Это знание не сделает тебя неуязвимым, не наделит бессмертием, но примирит с разверзшимся вокруг адом.
После первого боя сапёры приняли Крючкова за своего. Да он и был своим, плоть от плоти «одноразовая» душа. Поровну делили скудный паек, сушили шинель у одного костра, вместе скрипели зубами во сне, прижимаясь к соседу, чтобы согреться. Только об одном Крючков молчал, когда ему задавали вопрос: за что осудили? Отворачивался, замыкался в себе, бурчал: «За дело». И других слов из него не выпадало.
