Но сейчас, лежа на снегу в чистом поле под самым носом у фрицев, бойца надёжнее и опытнее у Денежкина не было. Взрывать дзот вместе с нестроевыми было самоубийством, и старлей принял единственно верное решение.
– Вдвоём пойдём к дзоту, – прошептал старлей. – Мукдоев, Страшнов, Захаров… Остаётесь здесь, будете прикрывать. Мукдоев за старшего. После взрыва броском занимаете дзот. Ежели что… В общем, по ситуации. – Денежкин не заметил, как заговорил с интонациями комбата. А подчинённые заметили, но промолчали.
Сначала в нос ударил запах табака, а потом послышались приглушённые голоса немцев. В ста метрах левее от группы сапёров прорезались очертания дзота. Вариант был только один: подобраться на бросок гранаты. Ползли медленно, бесшумно, прощупывая пространство перед собой штык-ножом. В пятидесяти метрах от дзота остановились. Общались жестами.
У Денежкина во рту пересохло, сердце застучало часто-часто. Захотелось стать прозрачным и бесплотным, как пар от дыхания, как морозный воздух. На худой конец, превратиться в снег, стать частью этого русского поля…
Он жестом показал Крючкову, что бросать надо одновременно, и достал из-за пазухи связку гранат РГД. Гранаты были в тяжёлой «оборонительной» рубашке, поэтому бросать надо было далеко и точно. Денежкин не знал, добросит ли он до дзота. Если нет – их тут же расстреляют из немецких окопов, расстреляют в упор, без единого шанса.
Сапёры приподнялись, сняли гранты с предохранителя, успели размахнуться.
Щелчок был еле слышным, но в окружавшей их тишине он прозвучал внятно и отчётливо. Кто-то вскрикнул в немецком окопе, взметнулась вверх осветительная ракета.
Бросок. Взрыв. И практически одновременно пулемётная очередь… И ещё один взрыв следом.
Что-то тяжёлое бьёт старлея в грудь, перехватывает дыхание, он падает на спину. И больше ничего не слышит. Старлей становится снегом, полем, морозным воздухом.
Крючков хватает командира за шинель и тащит назад, к линии заграждения на нейтралке. Мукдоев, Страшнов и Захаров молчат, огонь не открывают. А как сейчас нужен их огонь…
Денежкин не добросил связку гранат, а Крючков добросил. Дзот был повреждён, но не разрушен и, самое главное, немецкий пулемёт был цел и продолжал поливать огнём двух бойцов.
Совсем рядом зарылась в снег пулемётная очередь, следующая перебила Крючкову обе ноги. Сапёр заорал от невыносимой боли, и на этот крик приполз Мукдоев. Один. Всё понял без слов, поудобнее взялся за воротник шинели Денежкина и потащил командира к своим. А Крючков остался лежать в поле, удивляясь тому, каким горячим стал снег. Засвистела первая мина.
Перед Родионовым сидела женщина лет пятидесяти, с выкрашенными до сухости редкими белыми волосами, убранными в небрежный хвост. Лицо её было напудрено сверх меры, губы намалёваны помадой кричащего красного цвета.
– Давайте ещё раз, – устало произнёс чиновник. – Вы – родственница Крючкова Федора Александровича. Так?
– Я его внучка, – произнесла твёрдо, с вызовом. Женщина не понравилась Родионову с первого взгляда.
– Завтра его похоронят на мемориале в Кондакопшино. Церемония, насколько я знаю, со всеми согласована. Я-то чем могу вам помочь?
– Вы мне ничем помочь не можете, и от вас мне ничего не нужно.
– Тогда зачем вы здесь?
– Мой дед погиб во время войны. Все эти годы ничего не было известно о его судьбе, но благодаря Олегу Разметелеву и его отряду удалось найти его… тело, его медальон, не знаю, как это правильно называется… В общем, завтра его похоронят, и я не хочу, – слышите! – не хочу видеть вас на церемонии. Ни вас, ни военкомат, ни кого-либо ещё от администрации.
– Вот это номер! – произнёс Родионов.
– И не надо делать удивлённое лицо, мне прекрасно известно ваше отношение к ребятам, к поисковикам… И я вам не позволю затоптать память моего деда. Если будет надо, я напишу президенту…
– Послушайте… Анна Николаевна? В этом вопросе от меня ничего не зависит. Церемонию проводит комитет, акт захоронения также согласовывает комитет. Какие ко мне претензии?
– Вы думаете, что я заплатила Олегу за работу? Вы думаете, что мой дед воевал на стороне фашистов? – Женщина задохнулась от возмущения. – Да как у вас язык повернулся…
Про язык – это она хорошо, подумал Родионов. Кто-то не умеет его держать за зубами. Дурацкая, абсолютно ненужная ситуация.
– Стоп. Останавливаемся. Я не знаю, откуда у вас эта информация, но ни я, ни кто-либо ещё в администрации ни в чём не обвиняет вашего родственника. Мы с уважением относимся к тому благородному делу, которым занимается Олег Разметелев и его отряд «Выстрел». Здесь точно какое-то недоразумение.
– Да вы хоть знаете, – начала женщина шёпотом, – что, если бы не дед – я бы тут не сидела перед вами. Меня бы просто на свете не было.
– В каком смысле?
