Наша 2-я рота под командованием лейтенанта Шенка, 10-я рота обер-лейтенанта Шёпфлина и взвод штурмовой роты атаковали «Палец» со стороны разрушенной деревни Redkoe Kuzmino. Мне сложно описать этот бой, отец. Как будто всё вокруг сошло с ума. Мы быстро преодолели отрезок поля, отделяющий нас от валов вдоль железной дороги. Наши миномёты подавили врага и позволили ворваться в траншею, и вот тут начался настоящий ад. Весь день мы пытались выбить русских из траншей, но они вцепились в них зубами, каждое ответвление, каждый боковой ход превращался в неприступную крепость. Они забрасывали нас гранатами, поливали из пулемётов и никак не хотели умирать.
С правой стороны контратаковала 3-я рота под командованием гауптмана Штейма. И когда они взяли свой участок «Пальца», и мы сжали русских с двух сторон – началась рукопашная. Весь день во время боя русские пытались прислать своим частям подкрепление, но наши пулемётчики не давали им подойти. К вечеру в траншеях осталась горстка бойцов, человек десять-пятнадцать. Сами траншеи были завалены телами, и в этом месиве уже сложно было разобрать, где наши, а где русские. И вот эти обречённые на смерть люди, грязные, рваные, с диким взглядом, в котором уже нет ничего человеческого, достали штыки, сапёрные лопатки и бросились на нас с диким криком. Одновременно с этим русская артиллерия начала работать по позициям «Пальца», несмотря на то, что там были их собственные солдаты. У этих зверей нет понятия о воинской чести, они не берут в плен и готовы размолотить всех, даже своих, лишь бы одержать победу.
Признаюсь честно, отец, мы дрогнули. Мы не выдержали этой атаки мертвецов и воя мин над головой, и по свистку фельдфебеля откатились метров на сорок. А как только стемнело, русским всё же удалось направить подкрепление к захваченным траншеям «Пальца».
После девяти вечера мы снова пошли в атаку, на этот раз не поротно, а мелкими группами, по пятнадцать-двадцать человек. Под прикрытием темноты, нам удалось вплотную приблизиться к «Пальцу», мы вновь ворвались в траншеи, снова началась рукопашная. Участок постоянно подсвечивался осветительными ракетами, и было похоже, что нас забросили в мерцающий сон. Я не знаю, сколько прошло времени: и бомбёжка, и контратаки русских, взрывы гранат, свист пуль, треск автоматных очередей – всё смешалось в дрожащий студень без времени и без смысла. Я даже не помню, как мы подошли к кончику «Пальца». Мы пробирались в траншеях по телам убитых, остро пахло кровью и мочой.
В какой-то момент мне захотелось умереть.
В темноте меня сбили с ног, и не было сил подняться. Я лёг на чьё-то тело, лицо моё вплотную приблизилось к лицу убитого. Он вонял нечистотами и смертью, но мне уже было всё равно. Я закрыл глаза и мгновенно заснул, отец. Не знаю, сколько я спал, может быть пять часов, а может быть пять минут, но когда я проснулся, вокруг звучала родная немецкая речь. Русских выбили с «Пальца», всё было кончено.
Странное чувство поселилось в душе. Несмотря на то, что мы победили – полная апатия, никакой радости. Пропали все чувства, даже страх смерти. После боя, перед самым рассветом наш пулемётчик Ганс Винкельхок поднялся на бруствер первой линии траншей и закурил. Сам грязный, руки по локоть в крови, он просто стоял, курил и смотрел в сторону русских позиций. До переднего края было не больше ста метров, и снайпер противника тут же начал вести огонь. Он стрелял по Гансу и никак не мог попасть, а тот не уклонялся, просто стоял и курил, даже когда русская пуля щёлкнула его по каске. Он только пошатнулся на краю окопа. И никто его не осудил, никто не крикнул: «Ганс, что ты делаешь?» Просто это было… так нормально, так естественно, что не вызывало никаких сомнений в его праве. Только докурив сигарету, отбросив окурок в декабрьскую слякоть, Ганс спрыгнул в окоп и подошёл к своему пулемёту.
