– Когда я служил в таможне, пришёл к нам в отдел один паренёк, Вадим Недвецкий, – не спеша начал Гнатюк. – Пацан как пацан, звёзд с неба не хватал, знал своё место, понимал политику партии. Пришёл по блату, но не шибко железному, так, знакомый хороших знакомых. Казалось бы, чего ещё? Служи – не хочу. А тут из главка начались кадровые проверки: шерстили всех, кто в армии не отслужил. У него была отсрочка по учёбе, и на её излёте он к нам и устроился. Шеф ему говорит: давай, Вадим, вот тебе месяц сроку, а вот тебе телефон хорошего человека. Позвонишь, скажешь, что от меня, заплатишь, сколько попросит, и будет тебе счастье и военный билет. А Вадим упёрся, и ни в какую. Нет, говорит, стыдно мне билет покупать, пойду служить. Дело, конечно, правильное, армия ещё никому не вредила, только тёплое место не будет ждать, пока принципиальный мальчик долг Родине отдаёт. Тёплые места не могут долго оставаться в холоде, их должны греть такие же тёплые задницы. Ему и так объясняют, и эдак, а он слышать не хочет.
– И что с ним дальше было?
– А я не знаю. Ушёл в армию и пропал с горизонта. Больше я его никогда не видел.
– Поучительная история, – усмехнулся Родионов.
– Чужие ошибки никого не учат. Надо просто уметь слышать, что тебе умные люди говорят… Вы ведь знали, что в гробах будут фашисты?
– Знал.
– Я одного понять не могу: зачем? Коряков вас принял, обласкал, ввёл в свою команду. Через пару месяцев стали бы начальником отдела, через год – замглавы… Зачем? Вы же опытный человек, прекрасно понимаете, что систему не победить и не изменить. Сейчас всё поутихнет, на смену Корякову придёт Х*яков, и территорию всё равно застроят.
– Погода сегодня хорошая. – Родионов сощурился от ярких солнечных лучей, бивших прямо в глаза.
– Что?
– Я говорю, погода отличная. Наконец-то весной запахло.
– Вы какой-то блаженный, ей-богу.
– Мне Головач рассказывал, что в поиске разные вещи происходят. Бывает, в одной воронке все так перемешано, что не разобрать, где чьи кости. Тогда по умолчанию принято считать, что останки – наши. Лучше похоронить немца на нашем кладбище, чем нашего солдата – на немецком. Так принято среди поисковиков.
– Какие, на хрен, кости? Вы и себе, и мне карьеру сломали.
Родионов остановился, внимательно посмотрел на помощника военкома.
– У нас под ногами лежат солдаты. И если им суждено прорасти камнем, то пусть это будет школа или детский сад. Тогда они не зря удобрили эту землю.
– Да вы романтик, Кирилл Сергеевич. Им уже всё равно, чем они прорастут.
– Мне не всё равно.
Щука ударила резко, зло, спиннинг выгнулся в дугу и затрещал фрикцион на новенькой, специально купленной под поездку катушке. Родионов мгновенно подсёк, и началась борьба.
Рыба сопротивлялась отчаянно, страстно, на инстинктах и жажде жизни. Тянула в сторону, вырывала спиннинг из рук резкими бросками. Родионов то подтягивал хищника к себе, то ослаблял фрикцион на катушке, опасаясь срыва, но шнур всегда держал в натяжении, не давая щуке мотать головой, заставляя работать всем телом, выматывая крупную рыбу. А то, что рыба попалась крупная, было понятно сразу.
Вдруг щука сделала свечу, на мгновение выпрыгнула из воды и в полёте, на ослабленном шнуре резко замотала зубастой головой, надеясь выплюнуть блесну. Родионов успел оценить её размеры – это был трофей. Пять килограммов по самым скромным подсчётам. Кирилл мгновенно подтянул шнур на катушке, рыба плюхнулась в реку, блесна цепко держала её за пасть, пробив челюсть острым тройником.
Минут через пять напряжённой борьбы щука стала выдыхаться. Родионов не торопясь, аккуратными подтяжками вёл рыбу к каменистому берегу. Бурное течение карельской реки теперь играло на руку – по течению щука тянуть уже не могла, а бороться против ей не хватало сил.
Родионов подтянул рыбу к самому берегу и, держа спиннинг в правой руке, не ослабляя шнура, левой рукой резко схватил рыбу за хребет, просунул пальцы под жабры и рывком выбросил на берег. Это была победа.
На эту дикую карельскую реку Кирилл Родионов приезжал каждую осень в конце сентября. Восемь часов от Петербурга, сначала по трассе, потом по просёлочным дорогам. Оставлял машину на пятачке возле разрушенного моста и километров десять поднимался вверх по реке, до первой избы. Там ночевал, несколько дней облавливал знакомые места, а потом поднимался против течения ещё на пять километров. Там стояла вторая изба, срубленная местными рыбаками в незапамятные времена. Километров на тридцать вокруг людей не было. Только бурлящая, порожистая река, много рыбы, болотца, клюква и густой лес. И, конечно, медвежьи следы тут и там. Весь год Родионов ждал этой поездки, брал отпуск, договаривался с женой, чтобы одну неделю своей чиновничьей жизни провести наедине с тайгой.
