На четвёртый день Коряков представил заместителям и начальникам отделов своего советника: молодую, ухоженную девушку лет тридцати с хищной улыбкой и бл***ким взглядом. Он переключил на неё все вопросы социальной сферы и взял под личное управление отдел строительства. Разделяй и властвуй: замы не понимали, с кем и что теперь согласовывать, администрацию затрясло.
К концу недели у главы дошли руки до Родионова.
– Заходи, садись, чувствуй себя как дома, – по-свойски махнул Родионову рукой.
– Но не забывай, что в гостях, – добавила помощница.
Родионов присел. Стул показался горячим.
– Мы с Аллочкой наслышаны о тебе. Ты всё сделал правильно.
– Кирилл Сергеевич умеет принимать самостоятельные решения, – Алла даже не улыбнулась, а чуть обозначила улыбку, при этом неотрывно смотрела в глаза Родионову, заставляя его отвести взгляд.
– Это всё замечательно, – продолжил глава, – только отныне слово «самостоятельно» забываем. Все решения и вопросы по поисковым работам согласовываешь с Аллой. Если она тебе что-то поручает, считай, – это я поручаю. Я внятен?
– Так точно!
– Вот это по-нашему.
Родионова не покидало чувство, что весь разговор был срежессирован заранее, и его, как волан, кидают из стороны в сторону.
– Чтобы не было иллюзий… Я, Кирилл, пришёл в район надолго, а в людях прежде всего ценю преданность. Парень ты перспективный, в начальниках сектора засиделся. Ты уж не разочаруй меня.
Глава говорил спокойно, не давил, но при этом каждым словом пробовал Родионова на зуб, внимательно следил за его реакцией.
– Теперь к делу. Все поисковые истории в новом квартале сворачивай, хватит уже в земле ковыряться. На следующей неделе застройщик выйдет на нулевой цикл.
– Но мы же ещё не все обследовали, – растерялся чиновник, – если пойдёт экскаватор – полезут кости.
– А ты сделай так, чтобы не полезли, а если полезли, то тихонько, почти бесшумно.
– Поднимется волна в СМИ…
– Не поднимется, этот вопрос Аллочка возьмёт на себя.
Повисла пауза, которую нельзя было затягивать. Глава произнёс все, что хотел. Для Родионова настал момент истины, когда надо было принимать решение, но правильного решения не было. Он прислушался к себе, но ничего не услышал, кроме гулкой пустоты. Ничего не было, кроме пустоты и многолетней привычки к подчинению.
– Я вас услышал, Леонид Александрович!
– Вот и ладушки.
– Надо будет похоронить… – к горлу подступил неприятный комок.
– Обязательно похороним. Готовь церемонию, напиши мне речь. Всё сделаем в лучшем виде.
Уже в дверях глава остановил Родионова и спросил:
– Ты ведь знаешь этого… из военкомата… Как бишь его?
– Гнатюк, – подсказала Алла.
– Точно. Что за фрукт?
– Грамотный специалист, хорошо знает нормативную базу, языком не болтает.
– Вот это главное. Ну, всё, иди…
Выходя из приёмной, Родионов механически отметил, что пропали мягкие удобные кресла и на их месте появились обычные скамейки.
У кабинета его перехватила помощница Наташа.
– Кирилл Сергеевич, помните, неделю назад вас старушка дожидалась?.. В общем, она опять приходила, просила передать это вам. – Помощница протянула Родионову несколько пожелтевших от времени листков.
– Что это?
– Письмо, которое её мать то ли получила во время войны, то ли сама написала…
– А мне оно зачем?
– Она сказала, что может быть в школьный музей передать. Там вроде бы о боях за наш город.
– Ну, так пусть идёт в отдел образования. Я-то здесь при чём?
Наташа виновато пожала плечами, но руку с письмом не убрала.
– Ладно, давай, посмотрю позже.
Голова гудела. Пустота в душе наполнялась чем-то тягучим и липким. Родионов открыл окно и закурил прямо в кабинете. Настроение было мерзкое.
Зазвонил мобильный, незнакомый номер.
– Кирилл? Здравствуйте, это Алиса… Нам надо поговорить.
Не умру, не умру, не умру… не умру, не умру, не умру, не умру, не умру… не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру… не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру, не умру…
Отец, страшно…
Весна обрушилась вдруг и без подготовки; в один день зазвенела капель, зажурчали ручьи в проталинах, воздух стал тёплым, вкусным, наполнился голубиным клёкотом, вороньим граем; земля, размякшая от внезапной слабости, пачкала брюки, липла к обуви и, казалось, всё вокруг, родившись заново, было скользким и ошарашенным.
У памятника, перед самым постаментом стояли на подставках четыре гроба. Полукругом выстроились ветераны, школьники, официальные лица. Справа и слева от памятника – фигуры солдата, склонившего голову – в ряд уходили бугорки могил.
Иерей поправил стихарь, его помощник достал зажигалку и поджёг ладан в кадиле, по воинскому мемориалу поплыл запах благовоний.
