Жена выбежала, запрыгнула в машину, мокрая, встревоженная.
– Что случилось? Ты почему не на работе?
– Ань… Я ухожу на войну.
Женщина не отрываясь глядела на мужа, понимала смысл фразы, но не верила в неё. Ей казалось, что это шутка, розыгрыш. И вместе с тем своим женским чутьём она знала, что никакой шутки нет, всё серьёзно. Был мир, быт, семья. И в одно мгновение всё рухнуло.
– Ты сказочный, феерический долб…б!
– Это всё, что ты можешь мне сказать?
– Да. Извини, у меня много работы.
Вышла из машины, захлопнула дверь и ушла в дождь.
– Кирилл Сергеевич, у меня пять минут.
Гнатюк, весь в мыле, выскочил из военкомата, торопливо пожал руку Родионову.
– День добрый. Головач документы передал, протоколы раскопа. Надо подписать у военкома. – Родионов говорил спокойно, протягивая стопку бумаг.
Гнатюк поглядел на чиновника с жалостью и удивлением.
– Какие, на хер, документы? Вы не видите, что происходит? У нас война вообще-то.
– Я вижу.
– В личных карточках бардак, кто-то переехал, кто-то умер, кто-то инвалидность получил. Данных у нас, конечно же, нет. Всё пылью покрылось за столько лет… Людей не хватает. Я трое суток не сплю, пытаюсь разобрать эти завалы… Вы хоть знаете, какой план у района?
– Я знаю.
– Ну да. Вы же с нами ходите по квартирам.
Всё мужское поголовье администрации было брошено на помощь военкомату. Равно как и сотрудники полиции. Было распределено адресное пространство и вечером, после работы начинался поквартирный обход. Пустые, пропечатанные бланки повесток заполнялись на месте. Просто не было времени всё сделать заранее.
Люди реагировали по-разному. Кто-то тяжело вздыхал, расписывался и забирал повестку. Кто-то отказывался принимать её. Кто-то просто тихо стоял за дверью и делал вид, что никого нет дома.
Никакой срочности в протоколах раскопа не было. Родионов просто хотел увидеть Гнатюка, посмотреть ему в глаза, узнать новости из первых рук.
– Представляете, – скороговоркой заговорил Гнатюк, – приходит вчера мужик под хмельком, говорит, хочу пойти добровольцем. Ну, написал заявление, получил повестку, оформили его, как положено. А сегодня утром жена его заявляется. Говорит, мол, так и так, поругались вчера с мужем, он пьяный был и в отместку решил в военкомат пойти. Утром проспался, схватился за голову… В общем, хотим отозвать заявление.
– А вы что? – спросил Родионов.
– А ничего. У меня план. Повестка выдана, обратной силы не имеет. И потом, почему я с женой его должен этот вопрос решать? Вот мужики пошли, накосячил, и тут же под юбку… У вас-то как? Забронированы, я надеюсь?
– Да, у меня бронь.
– Это хорошо.
Бронь. Если бы её не было, Родионов чувствовал бы себя спокойнее, ровнее. А получив в отделе кадров заветную бумажку, освобождавшую его от частичной мобилизации, вдруг почувствовал себя подлецом. Словно он спрятался за этим зелёным листком. И всё, чем он жил, во что свято верил и чем гордился, мгновенно потеряло вес.
Ещё неделю после отпуска он продолжал работать, что-то делать, куда-то звонить, писать кому-то письма… Брился по утрам и не мог смотреть в зеркало. Жена ни о чём не спрашивала, вела себя тихо и спокойно, словно ничего не произошло. Но электричество уже искрилось в их маленькой квартире.
В начале октября Родионов поехал на митинг в поддержку специальной военной операции. На сцене выступали артисты, пели патриотические песни, читали стихи, говорили правильные слова. Перед сценой немым морем толпились бюджетники с выданными заранее флагами России. И вдруг Родионов отчётливо понял, что пройдёт много-много лет, он состарится, дочь родит ему внука, смешного и бойкого пацана; и внук однажды сядет к нему на колени и спросит: «Дедушка, а что ты делал во время войны?» И Родионову нечего будет ответить, кроме как: «А я, внучок, флагом размахивал».
Он крепко сжал древко флага и задрожал от ненависти к самому себе.
На следующий день написал заявление о снятии с него брони. Вечером рассказал жене обо всём.
– Я знала, что так и произойдёт. Ужинать будешь?
Жена неловко повернулась, опрокинула сковородку на пол. Села на табурет и закрыла лицо ладонями.
Ещё не бойцы, уже не гражданские – их провожали от военкомата с оркестром, с напутственными словами ветеранов и представителей администрации. Жёны и дети плакали. Помощник военкома, дёрганый мужик со стёртым от недосыпа лицом, торопил мобилизованных и распределял их по автобусам; он то выкрикивал команды, то упрашивал, словно боялся, что мужчины передумают, выпрыгнут из автобуса и убегут. Жёны с рёвом висли на своих мужьях и никуда не хотели их отпускать, и при этом знали, что отпустить придётся. Ну, ещё две секунды, ещё одну… Наглядеться, запомнить запах… «Девушки, дорогие, время, время… Вы всех задерживаете». Поворачивали заплаканные лица, отстранялись и искренне не понимали: ну кого они могут задерживать? Военкома? Оркестр? Войну? Не отпущу, не трогайте меня…
