Механик ввалился в блиндаж и сразу нырнул в сторону, упал на чьё-то тело, грязным сапогом скользнул по чужому шлему, успел сгруппироваться и услышать мат в свой адрес. И тут же у входа раздался противный визг заходящего на цель комика.
Взрыв.
Оглушило страшно, дико. Будто молотком по шлему ударили. Запахло смертью и жжёной взрывчаткой.
– Простите, братцы, – закашлялся Механик. – Думал, не добегу.
Блиндаж был набит под завязку. Грязные, усталые бойцы с ввалившимися от недосыпа глазами сидели вповалку, практически друг на друге. Но сам блиндаж – загляденье. Хохлячий танк разложил двухэтажное здание, под грудой бетона и битого кирпича образовались пустоты, там и обосновались бойцы. Что-то раскидали, сделали щели под огневые точки, расширили вход. И все это под плотным миномётным огнём. Но опорник удался на славу: груда армированных бетонных плит над головой – ни один миномёт не страшен. А клали хохлы плотно и точно, миномётчики у них не зря едят хлеб. Так подумал Механик, когда огляделся и отдышался.
Авдеевскую промзону штурмовали вторую неделю. Штурмовые группы ленинградского полка 1487, 10-й танковый полк, 87-й полк, чэвэкашники. Небо было за хохлом. Над промкой круглые сутки висели их «птицы», на малейшее движение с флангов начинал работать пулемёт, со стороны карьера просыпались «польки», а из глубины Авдеевки вылетал камикадзе, выискивая свою цель. Парням буквально не давали дышать. Продолжительность жизни на промке равнялась двум-трём дням. А дальше либо «двести», либо «триста». Перспектив не просматривалось. Хохол дрался отчаянно, каждый метр буквально приходилось выгрызать.
К Механику подошёл коренастый, жилистый дед.
– Я – Седой. Я здесь главный. Ты кто вообще?
– Позывной Механик. Пулемётчик я, – ответил Механик.
– Это хорошо. Ствол не про**ал?
– Да вроде нет.
– Вода есть?
– Полторашка.
– Давай в общак.
Бутылку воды приняли, как младенца. Аккуратно, чтобы ни капли не пролить, налили в кружку, поставили на горелку, кинули пакетик чая.
Десять пар жадных глаз смотрели на воду, как вздымаются вверх пузырьки, как темнеет от чая вода. Как только вода начала закипать, горелку выключили, чтобы с кипящими пузырями не пролить ни капли. Кружка пошла по кругу.
Бойцы пили по-разному. Кто-то маленькими глотками, по чуть-чуть, кто-то – огромным большим глотком, обжигая гортань. Все глядели на пьющего, глотая слюну, чтобы лишнего не хапанул, не скрысился. Каждому досталось по два горячих глотка. И глаза у парней повеселели.
– Мы здесь неделю уже сидим, – объяснял Седой. – Ротации нет. Подноса нет. Бэка хохлячий нашли, патроны, гранаты, тем и живём. Не жрали уже трое суток. Воды нет от слова совсем. Впереди в пятидесяти метрах хохлы. Справа тоже хохлы. Слева вроде наши, а вроде серая зона. Хер проссышь. Кроют постоянно. Держим оборону. Рации сели. Связи с «четыркой» нет. Я вообще в шоке, что ты к нам прорвался.
– Да нас трое было. Пока шли к вам – один «триста», один «запятисотился». Вот, я один дошёл.
– Хорошо, что дошёл. Нам пулемётчик позарез нужен. Наш-то «задвухсотился» позавчера, осколок поймал. Сначала вроде «триста» был, а пока ждал эвакуации – вытек. Такие дела.
– У меня один цинк на стволе. Рюкзак с бэка по дороге бросил – просто не добежал бы.
– Это понятно. Далеко бросил?
– Метров сто, как от Сливы выходили…
– Далеко. Ладно, попробуем решить. Может, ночью заберём, если тихо будет. У Зёмы вроде пару цинков оставалось…
– Это который «задвухсотился»?
– Он самый. В общем, обживайся. На «глазках» дежурим по два часа. Точку тебе Карабас покажет.
– Вы сами-то откуда?
– Я – из десятки, Карабас – чэвэкашник. А вообще, тут каждой твари по паре.
– А 1487 есть?
– Вроде есть кто. Карабас, введи бойца в курс дела.
Карабас оправдывал свой позывной: невысокого роста, плотный, с такой борцовской, расслабленной стойкой, но готовый взорваться в любой момент. И рыжие усищи в пол-лица.
Механика приняли просто и без лишних разговоров. Он достал из РД банку тушенки, подогрели её на горелке, слопали по ложке, закусив галетиной из сухпайка. Глаза у бойцов наполнились теплом, заблестели.
Почти все в блиндаже нещадно кашляли сухим, воспалительным кашлем. В самом дальнем и холодном углу лежали один на другом трупы. Механик насчитал пять тел.
– Прикинь, – рассказывал щуплый молодой боец с позывным Шкет, – вечером заснул, сапоги в луже оказались. Ну, как заснул… Холодно, сука, проваливаешься в сон на полчаса, потом просыпаешься – зубы стучат, все тело сводит. А ночью ещё минус долбанул. И я такой просыпаюсь, а ногами пошевелить не могу. Первая мысль – я без ног, оторвало ноги. И так страшно стало… А потом смотрю – жижа застыла и сапоги к земле примёрзли.
