Крыса не ответила, но и не испугалась, даже хвостом не повела. Механику спросонья подумалось, что крыса хочет утянуть его в мир мёртвых; сидит и смотрит, по капле вытягивая из него жизнь, чтобы потом, холодному и восковому, откусить нос, обожрать лицо, высосать глаза…
– Уходи прочь от меня.
Крыса немного подумала, а потом дёрнула хвостом и зашуршала в противоположный угол, поближе к трупам. Там была её территория. И вообще, решил Механик, вся промка – это её территория. Это не она тут вредный и опасный грызун, а все мы, и хохлы, и русские – в гостях у неё. Это её дом, и только по какой-то крысиной милости, ради жратвы и гнили, она позволяет людям убивать друг друга.
На третьи сутки, в самую сонную смену с двух ночи до четырёх утра Механик сидел на глазках. Батарея на тепляке давно села, поэтому боец больше полагался на слух. Высовываться в бойницу лишний раз не хотелось. Холод, голод, жажда, накопившаяся усталость давали о себе знать: Механик клевал носом. Стоило ему прикрыть веки, как в голове начинало звенеть, виски обволакивало ватой, в сонном сознании всплывали разные картинки. Механику давно не снился дом и всё с ним связанное, зато война снилась часто. Чаще всего это были злые, сюрреалистические сны. То он бредёт по развалинам где-то в Водяном, пробирается от дома к дому, а его по пятам преследует стая бродячих собак. О, он хорошо помнил этих одичавших, толстых, наевшихся мертвечины собак. Их отстреливали без жалости. То его преследует дрон-камикадзе, залетает прямо в окно на даче и начинает кружить по комнате. Механик не кричал во сне, не просыпался в холодном поту, но эти сны как будто вытягивали из него все силы. Под утро он чувствовал себя разбитым, не отдохнувшим.
Механик долго боролся со сном, закрывая глаза, вздрагивая, давая уставшему мозгу возможность выключиться на несколько секунд и, конечно, пропустил момент, когда заснул окончательно. Он не знал, сколько проспал, может, минуту, может час, но проснулся оттого, что по штанине кто-то ползёт. Открыл глаза – на коленях сидела крыса. Механик уже занёс руку, чтобы сбросить её, как вдруг услышал шаги. Даже не шаги, а тихий шелест, но раздавался он оттуда, откуда не должен был раздаваться. Сон как рукой сняло. Он вскочил и выглянул в бойницу. Чёрные тени, растянувшись в цепочку, бесшумно двигались в сторону их блиндажа.
Механик успел испугаться, сердце забилось чаще и провалилось вниз, в область живота, но руки сами помнили, что им нужно делать.
Пулемёт – в амбразуру, ровнее установить сошки, снять предохранитель.
Огонь.
ПК задолбил отчаянно и зло, разрывая ночную тишину. Механик стрелял не прицельно, по-сомалийски; стрелял уверенно, короткими очередями.
Подбежал Седой:
– Куда шмаляешь?
– Хохлы. Со стороны Бузины.
– Сколько?
– Человек десять.
– Ну-ка, к бою все! – заорал Седой. – П*доры в накат пошли, швыдче, швыдче, хлопцы.
– Подъём, бля, – пинал Карабас сонного бойца. – Или ты вечно жить собрался?
Хохлы, поняв, что внезапный штурм провалился, заняли оборону в развалинах и открыли беспорядочный огонь, такой же неприцельный и беспокоящий. Проснулись расчёты АГС со стороны мусорки, поддерживая атаку своей штурмовой группы. Бой шёл на дистанции тридцати метров, не больше, и арта противника не работала, боясь зацепить своих.
– Хорош выпендриваться, – крикнул Седой Механику. – Давай прицельно работай, на движение.
– Ссыкотно выглядывать.
– Всем ссыкотно, а куда деваться. Работай, работай, родной.
Цинк с патронами Механик отстрелял за несколько минут. Перезарядил пулемёт, мысленно поблагодарив Седого за то, что заставил почистить оружие. Справа и слева бойцы заняли оборону, огрызались стрелкотней.
– Хмурый – на зарядку магазинов, живо. Лепс – в помощь Хмурому.
Седой правильно решил: освободил двух бойцов от ведения боя, зато пополнение боеприпасов шло без остановки, без перерывов. В блиндаже остро запахло порохом и гарью, Седой во всё горло выкрикивал команды, чтобы перекричать трескотню автоматных очередей.
– Невский «триста»! – заорал кто-то слева.
Седой подбежал к раненому, но боец уже отходил. Пуля попала в горло. Боец хрипел, зажав рану ладонью, но жизнь уже уходила из обречённых глаз.
– Твою мать… Чего стоим? Перевязываем!
– Так он отходит…
– Перевязываем, я сказал!
Жилистый дед управлял боем грамотно, толково, словно занимался этим всю жизнь. Приказы его выполнялись точно и беспрекословно.
Механик успокоился, первое волнение отступило. Он больше не палил в молоко, а работал по огневым точкам, прицельно, туда, где в развалинах залёг обнаглевший противник.
– Они на отход пошли, – закричал Карабас.
Хохлы отходили грамотно. Часть группы работала по блиндажу, в этот момент другая часть мелкими перебежками откатывалась. Потом менялись.
– Отсекаем, – заорал Седой. – Не даём им свалить.
Механик поймал момент, когда группы хохлов менялись, поймал в прицел одного и короткой очередью подрезал его на бегу.
– Есть, – прошептал сам для себя, не испытывая ни радости, ни злости. Только удовлетворение от хорошо выполненной работы.
