– Сашка был верным товарищем… Он…
Барин не знал, что говорить. Рассказать про штурмы? Про нечеловеческий холод в занятых блиндажах, когда ты держишь позицию, а в тебя летит всё подряд? Или про то, как эвакуационные группы по кускам приносили бойцов? Или про дикий ужас, который сковывает всё тело, когда до слуха доносится противный визг дрона-камикадзе?
– Он был надёжным и смелым бойцом. Никогда ничего не боялся. Мы с ним съели не один пуд соли, можно сказать…
«Боже, что я несу?»
Алёна ни на кого не смотрела, глядела прямо перед собой. Губы её были плотно сжаты, а лицо бесстрастно. И только ладони были сведены в кулак так крепко, что побелели костяшки пальцев.
Внезапно лицо Добряка всплыло в памяти Барина, его взгляд с прищуром, светлая улыбка.
– Спи спокойно, брат. Мы тебя не забудем.
На поминках Барин подошёл к Алёне, протянул ей конверт и небольшой свёрток.
– Тут ребята собрали для вас… В общем, что смогли. А это Сашкины вещи. Тут самое основное: документы, карточки, телефон… Остальные вещи придут почтой.
Алёна подняла глаза и как будто не понимала, о чём идёт речь. Взяла и конверт, и свёрток – на автомате. И такая неизбывная пустота сквозила в её взгляде, что Барину захотелось провалиться сквозь землю.
Вечером Барин напился в хлам. Он опрокидывал в себя водку стопку за стопкой, надеясь поскорее забыться. Потом долго сидел, положив локти на стол, сжав голову ладонями, смотрел в одну точку. Вспоминал войну, погибших друзей, взрывы и свист пуль над ухом, сбросы с «мавика» и камикадзе… Вспоминал с ненавистью, до слёз, до комка в горле. Он не хотел возвращаться в этот ад. Он хотел, как в детстве, закрыть глаза ладошкой и спрятаться в домике. Чтобы его никто никогда не нашёл тысячу лет. Барин отчётливо понимал, что очень хочет жить, жадно, дико хочет жить. И также понимал, что в бою от тебя мало что зависит.
Утром, продрав глаза, он принял решение. Позвонил знакомому.
– Толян, привет… Да, дела в норме, я в командировке. Да, жив, здоров… Слушай, брат. Помнишь, ты говорил, что у тебя есть хороший знакомый в ВВК?.. Да, хочу соскочить. Да, деньги есть.
Алёна разбирала вещи покойного мужа. Документы, карточки, конверт с деньгами, телефон… Ей был важен телефон. Ещё не совсем понимая, зачем это делает, она поставила смартфон на зарядку, включила его. Пароль она знала – день рождения сына.
На время похорон сын оставался с родственниками. Она ничего ему не сказала. Не смогла. Только глядела в его ясные синие глаза и думала о том, как же он похож на мужа… И плакала, когда думала, что её никто не видит.
Алёна листала военные фотографии мужа, глядела на него живого, улыбающегося, улыбалась сама сквозь слёзы. Ей до сих пор казалось, что смерти нет, всё это какая-то чудовищная ошибка. Вдруг тренькнул смской её собственный телефон. Она сняла блокировку экрана, и комната поплыла перед глазами. Это было сообщение от мужа.
Блиндажи под разбитыми мостами между Ясиноватой и промкой назывались «Локомотив». В блиндаже было тесно и накурено. Бойцы молчали перед выходом. Все слова были сказаны, оружие, рации и бэка проверены, броня и шлем идеально подогнаны, сапоги обмотаны стрейч-плёнкой. Группа была готова к штурму и ждала назначенного часа, команды на выход.
Добряк крутил в руках телефон. Барин сидел рядом, щёлкал предохранителем автомата, глядел в одну точку. Бойцы готовились штурмовать «Царскую охоту», все понимали, что это может быть билет в один конец.
– Если в живых останусь, полечу в Таиланд в отпуск, – произнёс Барин в никуда, словно самому себе, не оборачиваясь.
– Почему в Таиланд?
– А я там не был ни разу. Говорят, там молоденькие таечки просто вешаются на европейцев.
– Так ты же не европеец, – усмехнулся Добряк.
– Россия – цэ Европа, – улыбнулся в ответ Барин.
Потом долго молчали, курили. Каждый думал о своём. Двадцать мужиков, уходящих на смерть. Взгляд их был пуст и спокоен тем самым самурайским спокойствием, когда первый шаг навстречу гибели уже сделан.
В блиндаж зашёл командир группы.
– Подъём, желудки. Через пять минут выход. Или кто-то вечно жить собрался?
И блиндаж заворочался, заурчал, словно медведь просыпался от спячки.
Добряк что-то судорожно набирал в телефоне, боясь опоздать.
– Ты чего там? – спросил Барин.
– Сообщение жене…
– Здесь сеть не ловит.
– Я знаю. Мне надо…
На тёмном экране светились три слова: «Я тебя люблю».
Отправил. Убрал телефон в разгрузку. Поднял с земляного пола пулемёт.
Вожак пил третий день подряд. Просыпался рано утром, молча курил, уставившись в одну точку, слушал, как скрипуче кричат фазаны в кустах орешника, и шёл в ночной магазин. Практически ничего не ел.
В магазине его уже знали. В долг не отпускали, но смотрели с сочувствием. Да в долг и не надо было. Денег у Вожака хватало.
В редкие часы забытья ему снилась всякая хрень.
То они берут какой-то опорник, а у него ноги промокли. То штурмуют здание, их окружают, и вдруг в разбитую комнату заходит голая женщина.
Вожак пил и не мог остановиться.
– Кирюха, завязывай, – подошёл Штурман.
