Ниндзя погиб в самом начале штурма Авдеевки. Их группа залилась под разбитый мост напротив развалин «Царской охоты», их отсекли и начали крыть из всего подряд: кассеты, танки, fpv-дроны… Один из дронов-камикадзе залетел прямо под перекрытие моста, Ниндзя получил осколок в поясницу и через полчаса отошёл.
Колпак с Малым нашли свой конец за промкой, во время штурма вражеского опорника. Малого снял снайпер, пуля попала прямо в сердце. Колпак прожил дольше на сутки, но и его накрыла мина в блиндаже перед КПП.
Парни глядели на него с фотографий, как живые, и от этих взглядов у Родионова защипало в глазах.
Кирилл закурил, посмотрел на часы – Инженер запаздывал. Им дали отпуск в одно время, и друзья договорились встретиться сразу на кладбище.
Родионов вдруг вспомнил, как они вчетвером играли в дурака пара на пару: он, Инженер, Малой и Барин. Родионов играл в паре с Инженером, и в какой-то из дней они вынесли соперников с неприличным счётом 36:12. Малой открывал рот, картинно хватался за голову и кричал, что всё куплено, что карты краплёные и больше он в жизни с такими шулерами за один стол не сядет. Парни хохотали до слёз и были остро, отчётливо счастливы в этот момент. Любили друг друга, были спаяны невидимыми нитями дружбы и верности, а самое главное – были живы. Все ещё были живы, строили планы на «после Победы» и не собирались лежать в земле никогда.
Со стороны центрального входа торопливо шёл Инженер. В руках его были гвоздики.
Родионов докурил сигарету, затушил окурок и аккуратно убрал его в пачку сигарет.
– Здорово, Макс!
– Здравствуй, дорогой!
Обнялись.
– Думал у кладбища куплю цветы, а там только искусственные. А я хотел живые парням положить. Пришлось бежать на привокзальную площадь.
– Всё ровно, брат.
Разделили цветы на три букета, положили парням на могилки. Закурили ещё по одной, угостили Ниндзю и Колпака. Малой не курил.
– Кстати, Ниндзя тоже бросил за два месяца. Спортом занялся, бегал каждое утро…
– Да? Не знал. Тогда не хер ему курить. – Инженер подошёл к могилке и забрал зажжённую сигарету. – Давай, брат, держись. Бросил так бросил.
Постояли, помолчали. Инженер вдруг присел на корточки. Губы его были плотно сжаты, глаза оставались сухими, и только рука с сигаретой мелко подрагивала.
– Прости меня, Малой…
К январю всех офицеров из роты выбило, Инженер исполнял обязанности командира взвода. Малого в группу включил именно он. Группа их не должна была идти на штурм – у них были другие задачи на промке. По графику выходило дежурство Малого. Всё было сделано честно. Вопросов к Инженеру не было никаких и ни у кого. Просто всё сложилось так, как сложилось. Но Родионов точно знал, что Инженер сам себя грызёт за это решение, и будет грызть ещё долго.
– Он мне снится. Очень часто снится.
– Я знаю, Макс. Мне тоже. С женой его не разговаривал?
– Разговаривал.
– Как она?
– Херово.
Друзья опять помолчали.
– Какие планы на отпуск?
– Не знаю, Кирюха. С детьми время проведу, с родителями. Может, съезжу куда к друзьям. В общем, ничего определённого.
– Ясно.
– А у тебя?
– Да примерно так же.
– Ясно.
Говорить было не о чем. Да и не хотелось больше говорить.
Уже на выходе с кладбища Родионову позвонили. Высветился номер прямого начальника с прежней, мирной работы. Звонил замглавы администрации.
– Кирилл Сергеевич, день добрый!
– Иван Андреевич!
– Рад слышать, очень рад! Мне тут сорока на хвосте принесла, что вы в отпуске.
– Ничего от вас не скроешь, – усмехнулся Родионов. – А как зовут эту сороку?
– Ну, это дело десятое. Вы же знаете, опытный разведчик никогда не сдаёт свои источники информации.
– Да уж…
– Кирилл Сергеевич, на носу Девятое мая. В районе запланировано много важных мероприятий. Особенно с учётом обстановки в стране. Вы нам нужны.
В первые дни отпуска Родионов испытывал странное чувство, – он не мог понять, где и зачем он находится, постоянно вскидывал голову наверх, выискивая в небе дроны-камикадзе, испытывал неприятное чувство, когда надо было сойти с асфальта на заросшую молодой весенней травой лужайку. Нет, головой он понимал, что в небе нет дронов, а под ногами нет и не может быть мин, но внутренний солдат продолжал в нём жить, ворочаться, не отпускал ни на час. Родионов не надевал ни форму, ни, тем более, награды, но ему казалось, что все прохожие смотрят на него, как на зачумлённого, словно у него на лбу нацарапано проклятие.
Страна жила своей жизнью, не замечая войны. И это было здорово! Это как раз и было то, ради чего Родионов сражался. Чтобы дома не взрывались мины, чтобы женщины и дети не ночевали в бомбоубежище, чтобы его ребёнок ходил в школу, а жена не боялась выйти на улицу. Ради всего этого он рисковал и уходил на задачи. И вместе с тем смутное чувство обиды и несправедливости поднималось откуда-то из грудины и рвалось наружу. И он ничего не мог поделать с этим чувством.
