Ковбойское седло сделано из доброго крепкого дерева, обитого кожей, а у тех, кто при деньгах, седла немногим толще салфетки. Мне захотелось пожелать Брэквеллу, чтобы их верховая прогулка окончилась побыстрее: долгая езда на подстилке толщиной в четверть дюйма так скрутит спину, что уткнешься носом в колени. Я уже собирался произнести напутствие вслух, когда сзади к нам подъехал Ули.
– Может, все-таки возьмете один из наших фургонов, мистер Брэквелл? – спросил он.
– Не стоит. Мне не терпится опробовать ваших знаменитых западных лошадей.
Юный Брэквелл и Старый обменялись взглядами – парни явно уже договорились между собой, что не укрылось от глаз Ули.
– Что ж, надеюсь, вам понравится, – сказал Макферсон Брэквеллу елейным тоном. Потом повернулся к Густаву и остальным, и елей превратился в уксус. – Закончите с седлами – и собирайтесь сами. На западном пастбище у коров завелись личинки. Чтобы вся скотина получила лекарство до нашего возвращения.
Мы проглотили вздохи и стоны: грязнее работы на ранчо не сыскать. Ули явно хотел отослать нас подальше от герцога и компании, и мы почли за благо не возражать, пока приказчик не нашел для нас еще более мерзкое задание, например вылизать дочиста сортир.
Пока мы собирались в дорогу, мимо нас проследовала целая процессия. Впереди ехал Ули, а Эдвардс и Брэквелл – все еще в своем щегольском наряде «кау-боя» – следовали сразу за ним, подскакивая на крошечных седлах, как парочка мексиканских прыгающих бобов. Герцог и леди Клара тряслись за верховыми в коляске. Старый аристократ снова напялил краги и пробковый шлем и сошел бы за играющего в солдата мальчишку, если бы не кустистые бакенбарды и толстое брюхо. Выглядела вся честная компания весьма своеобразно.
Я не удержался и, хотя поблизости мог оказаться доносчик, шепнул брату:
– Брэквелл сказал тебе, куда они едут?
– Не-а, – ответил Старый. – Да и незачем.
– В смысле?
– Глянь на юго-восток, и сам увидишь.
Я последовал его совету.
Нам уже случалось видеть поднимающиеся на юге тучи пыли, когда люди Макферсонов сгоняли с пастбищ скот. Сегодня над горизонтом тоже висела бурая туча, но на этот раз далеко на юго-востоке, куда нам, осиногнездовцам, выезжать запрещалось.
Где-то там что-то пришло в движение.
К полудню мы согнали небольшое стадо самого что ни на есть жалкого вида. Более сотни коров бродили в загоне, примыкающем к главному коралю, и на каждой кишмя кишели личинки мясных мух.
Мы стали тянуть жребий, кто будет ездить верхом и загонять коров, чтобы они получили свою дозу лекарства. Выиграли Всегда-Пожалуйста и Дылда Джон, заслужив звание самых везучих сукиных детей в Монтане на сегодня. Остальным суждено было заниматься медициной вручную. А когда запускаешь руки в личинки, они норовят запустить свои мелкие хоботки в тебя.
Мясным мухам ведь все равно, живое мясо или мертвое, лишь бы до него добраться, и кровоточащее свежее тавро на шкуре коров или рана от кастрации прекрасно подходят в качестве яслей для мушиных деток. Иногда даже кажется, что тавро нанесено белилами, но стоит подойти поближе, и увидишь, что оно шевелится, поскольку «краска» состоит из сотен извивающихся червячков. Единственный способ – нанести пригоршню колесной смазки пополам с карболовой кислотой прямо на открытую рану, иначе корова сойдет с ума от боли. А если в процессе обработки мелкие ублюдки заползут тебе в перчатку, то рука тоже превратится в инкубатор.
Даже работая парами – пока мы со Старым обихаживали одну корову, Глазастик и Набекрень занимались другой, – нам предстояло провозиться несколько часов, чтобы истребить всех личинок. И хотя Паук со своей бандой отбыл неизвестно куда по неизвестно каким делам, а Ули отвалил с герцогом и компанией, отлынивать от работы мы не могли: кое-кого оставили приглядывать за нами желто-белым глазом.
Будро развалился на стуле у макферсоновского барака в сотне футов от кораля, раскинув ноги, сложив руки на груди и надвинув на лицо потрепанный стетсон. Но мы знали, что альбинос устроился там не покемарить. Мы пасли коров, а он пас нас.
– А Бу-то сегодня отхватил самую легкую работу, – заметил Глазастик, употребляя наиболее приличное прозвище, которое осиногнездовцы дали Будро.
– Гребаное ленивое Пугало, – проворчал Всегда-Пожалуйста, употребив менее ласковую кличку. – Раз уж шпионит за нами, так хоть помог бы немного заодно.
– Тебе легко говорить, – огрызнулся я поверх теленка, обмазанного черной жижей, – ты верхом. Вряд ли ты сам рвался бы помогать, если бы пришлось замарать нежные пальчики вот этим. – Я поднял измазанные грязью перчатки, на которых под солнцем блестели десятки крошечных опарышей.
Всегда-Пожалуйста направил лошадь в мою сторону.
– Ты что, заступаешься за эту отбеленную задницу?
– Я просто хотел сказать…
– Маккой, давай обратно в загон, – вмешался Старый. – У тебя там коровы разбегаются.
Всегда-Пожалуйста испепелил нас взглядом – что у него получилось очень неплохо, – дернул уздечку и отъехал.
