Имелось желание сделать привал, но я не стал. На душе было тревожно. Из-за ответственности всего дела, из-за бросившей мне вызов прохвостки Дионте, из-за несчастной обреченной леди Хэмвей, из-за солдата Велмера Виарана, слишком неопытного, молодецки-горячего и бесшабашного для командования отрядом. Зря, зря я назначил его. Несколько дней назад я радовался выбору, теперь уже нет. Что-то я совсем распсиховался. Промедление только взвинчивает нервы, так что мы не будем медлить. Никаких привалов. Пока есть хоть немного света и видимости, идем вперед.
Когда плотная ночь остановила нас, придавив к тому месту, где мы находились, я лежал в крошечной палатке, и думал о Виаране. О том случае, когда его, в то время семнадцатилетнего шкета, в очередной раз арестовали за наркотики и вызванный ими дебош. Мне довелось страстно облобызать ботинки председателя распределительной комиссии, чтобы его не сделали навек казарменной обслугой где-нибудь в верховьях Церлы. И вот тогда, где-то между лобызанием ботинок председателя и выбиванием души из мелкого паршивца, я понял, что никогда его не брошу. Этот проблемный зверенок, сирота с малолетства, никому отродясь не был нужен, значит, будет нужен мне. Его облагораживание — это неплохое хобби, способное разнообразить будни службы; это сложная и достойная задача, требующая характера и творческого подхода. Я полюбил мальца с его первого разгильдяйского опоздания на построение — может быть, потому, что сразу увидел в нем свою противоположность. Я даже к завтраку в родительском доме никогда не опаздывал, даже если упражнялся в заклинаниях и зубрил Устав до утра.
Мне немного неловко от серьезного подозрения, что он неверно толкует мое расположение. Всю жизнь я в равной степени увлекался женщинами и мужчинами. С определенной поры отношения с женщинами стали трудны и болезненны для меня, и я полностью переключился на мужчин. Вернее, на мальчиков из борделя в Лебедином парке. Это не секрет ни для кого, включая моих солдат, и иногда у меня чувство, будто Виарана напрягает то, что я выделяю его из остальных. Иногда у меня чувство, что он попросту боится меня — не так, как меня боятся остальные солдаты, а по-другому. Может, стоило бы обсудить это с ним, но я не из тех, кто умеет говорить о личном. Я этому не обучен.
Зазор между полотнами палатки стал мутно-серым, и это символизировало рассвет. Ранний июньский рассвет — скорее ночь, чем утро, но это уже не кромешная тьма. Пора в путь. Выбравшись на воздух, я негромко свистнул особой трелью, в походах означающей подъем, и стал перебирать в уме ругательства, которыми меня мысленно ласкали невыспавшиеся солдаты.
Потом был день, потом ночь, еще дни и ночи, а потом в золотистых закатных лучах, пробивающихся сквозь кроны, я увидел тело в нашей форме, лежащее лицом вниз. Вокруг ширилась поляна с примятой травой, лесными колокольчиками, кострищами и дырами от кольев шатров. Здесь был лагерь, а в лагере произошло сражение. Обожженные щепки валялись всюду, кровавые искры украшали зелень. Спешившись, я перевернул тело, следя за тем, чтобы двигаться не судорожно и в отчаянии, а спокойно и толково. Чтобы блюсти имидж. Этому парню, Одрину, было девятнадцать лет — вчера из школы. Осторожный, благоразумный, рассудительный — но это ему не помогло. В нескольких шагах, за ореховым кустом, мы нашли сразу два тела — Ланы и Тома. Тоже мои. На краю поляны, в переломанных зарослях малины лежал Винсент, наш походный певец, лютнист и талант. Четыре человека, еще не окоченевших. Я никогда не опаздывал к завтраку в родительском доме, зато опоздал на побоище, учиненное моим людям.
Отвратительно звучит, но я как-то не удивился. Такое чувство, что я ждал именно этого. Сразу после аудиенции меня накрыло пессимизмом и опасениями, которые так и не улетучились. Едва закрыв за собой двери королевского кабинета, я обнаружил в себе понимание, что все будет плохо. Все было плохо с момента появления Дионте на нашей земле.
— Ищите остальных, — сказал я тихо, не поворачиваясь к солдатам.
Искать не пришлось — трое оставшихся вышли сами — вероятно, разобравшись, что здесь свои. На руках у более-менее целого Калена лежала мертвая Ронда. Велмер тяжело опирался на палку, и выглядел плохо. То есть, из всего отряда — трое выживших, включая гонца. Это успех, капитан Н-Дешью. Ты блещешь, как никогда.
Кален осторожно положил тело на траву, и отдал честь, щелкнув каблуком. Велмер не стал этого делать — его ступня висела на трех нитках, ее почти оторвало. На груди, стянутой тряпкой, сырело большое алое пятно; по белому обморочному лицу бороздой тянулся глубокий, сочащийся кровью, порез. Светлые вихры рябели опаленными кончиками. Мне было физически больно смотреть на него, но не из-за ран. Потерять пятерых, впервые приняв командование… Нет, приятель, я никому не желаю быть на твоем месте.
— Слушаю, — сообщил я, так же тихо, как будто еле-еле.
