Наемник отлип от эфеса, морда у него стала задумчиво-взволнованная.
— Слушайте, шли бы вы отсюда, — обратился он к нам. — Ближайший город в четырех днях пути, вниз по реке. Но вам нельзя в город, там Старших бьют.
Да замечательно, вообще восторг! Мы рассчитывали на лошадей, пищу и штаны без дыр, а теперь снова плестись пешком по жаре и жрать подножный корм. А как дойдем, наконец, так нас будут бить. Всех, кроме Найриса.
— Эй, зачем уходить, когда солнце садится? — подал голос лучник с крыши сарайки. — Пусть хоть переночуют тут. Места-то — завались.
Я приободрился. Ну вот, первые хорошие слова!
— Кто-нибудь хочет здесь ночевать? — с сомнением спросила леди Хэмвей. — Мне здесь не нравится.
В траве спать лучше, да? И вообще, кому спать, а кому дежурить. Вроде условились караулить по очереди, но почему-то основную часть каждой ночи была моя очередь. Капитан решил, что раз он сам хочет сидеть и таращиться в темноту, то и я хочу. А я бы лучше дрых целую ночь в спальне, вот честно.
— Я думаю, надо остаться, — высказалась Дионте, но без уверенности.
Высказывайся, высказывайся погромче. Моего-то мнения вряд ли кто спросит.
— Дом целителя большой и совсем пустой, — сообщил лучник. — Занимайте, коли желаете.
Капитан повернулся к леди Хэмвей и предложил:
— Альтея, давай останемся.
Та подумала и кивнула. Найрис, матрона и я воздержались. Решение было принято в пользу ночевки. Я был доволен, только слова девчонки с хвостами-ушами засели в голове. Слова про портрет леди Хэмвей в доме некого господина.
Очень быстро стемнело, все местные попрятались. По дорожкам слонялись наемники, драли глотки на ниратанском, ржали, как кобылы. На меня обрушилась внезапная бодрость, и я тоже слонялся, вместо того, чтобы вытянуть ноги на кроватке, обернувшись мокрой простыней. Должен признать, мои симпатии к Ниратану стали меркнуть. Рожа обгорела до хлопьев, пыль все дыры забила, от башмаков вонища невыносимая. Найрис замучил вусмерть навязыванием себя. Пока шли, все были у всех на виду, но если он в поместье начнет мне в уши ссать, я его тюкну по тыковке-то. Просто я при капитане не могу никого тюкать — он агрессию не любит, и мне ее не спускает. Теперь ниратанцы разборки затеяли, и не хотелось бы, честно говоря, в них участвовать. В общем, все-таки поманила меня Родина. Булыжники лойдеринские поманили, плесень, сырость, соль, «Хмельная цыпочка» — любимая пивнушка наша, я б из нее неделями не выходил. Я там столько тыковок пробил, столько денег спустил, столько сисек полапал — некоторые столько за жизнь не пробивают, не спускают и не лапают. Ох, «Цыпочка», одна ты любовь у меня, все сердце мое — твое.
Но ее, «Цыпочки», все-таки мало. Тяжко там жить — вроде и манит дом, а вроде и вспоминать о нем не хочется. Вот Н-Дешью меня заграбастал, когда я тренировочные манекены, спертые из школы, продавал. Меня ж вытурили из школы в семнадцать, за два года до нормального выпуска, и я решил, что раз они мне знания не хотят давать, я у них манекены возьму. А Н-Дешью вообще в городе не работал, это не его была территория, не его дело, но он влез какого-то хрена, и все. Короткая моя свобода кончилась.
Нет, я хоть и не семи пядей во лбу, но и не кретинушка конченый. Я, конечно, понимаю, что мне прямая дорога была в тюрьму — если не за кражи и карточное жульничество, то за дезертирство (а дезертирство в Тиладе — куда страшнее преступление, чем кражи и жульничество). Понимаю, что в очередной драке грохнуть могли; что торговцам дурман-пыльцой, за которую я не особо платил, ибо нечем было — тем вообще грохнуть, как высморкаться. Что работа с незаконченной школой мне светила только в деревенской страже — и это был мой самый благополучный исход. В общем, я понимаю, что только Н-Дешью и сделал меня человеком. Такое бездарное и безалаберное отребье служит при дворе — это ж в голове не умещается. И я понимаю, что должен быть ему благодарен. И я благодарен, правда! Но тяжко мне там.
Замок Эрдли — это такая цепь на глотке, что просто жуть. Распорядок дня — по минуточкам, все пуговки должны быть застегнуты, шнурочки отглажены; одной шишке надо кланяться так, другой шишке сяк, третьей — через перекосяк; когда в карауле стоишь, глазами ворочать нельзя, когда командир с тобой говорит, на него взглянуть не моги… И прочее, прочее. Каждый день брейся и чисть ногти! Не сутулься, не выпячивай пузо! Если пузо само выпячивается, носи корсет! Если башка плешивая, носи парик! Скоро начнут заставлять морду пудрить и румянить… Нет, кому-то такая жизнь нормальна. Для того же Н-Дешью шнурочки гладить и правильно кланяться — как дышать. Он это делает, даже не замечая. Это у меня там — цепь на глотке.
