Но хуже всего — это беспредел, конечно. Офицеры там — мрази по большей части. Аристократы с целителями им на макушку плюют, и им остается только нас дрючить. Могут заставить где-нибудь в казарме или в подсобке караул нести день напролет, и, пока стоишь, яблочными огрызками в тебя кидаться. Могут столкнуть в колодец, и часами сверху водичкой поливать. Могут воткнуть иглы в соски, и ходи так весь день. Избить ни за что, просто для потехи — естественно, как поздороваться. Много чего эти твари ворочают, и им ничего за это не бывает. Им можно. Дионте вон с выдумкой над своими издевается — за время пути во дворец я кое-что подсмотрел, и кое-что подслушал. Среди наших тоже есть такие выдумщики. Но меня повеселил один подслушанный момент после телепортации — утром. Когда она спрашивала капитана про меня, мол, если со мной хлыстиком поиграть, заплачу или нет? А то со мной не играли. Но не так, правда, не для забавы. Н-Дешью — один из немногих, которые не забавляются. Было время, когда он этим воздушным хлыстом мне всю жизнь освещал, как солнцем. Ну, я трудный был, неуправляемый. Он хотел меня сломать и заново построить. А воздушный хлыст (любимое заклинание каждого офицера, по-моему) — это боль зверская. Так что нет, Дионте, я не заплачу. Из-за тебя — так точно. Да, я не семи пядей во лбу, но и не кретинушка конченый. Я понял, зачем ты меня уговаривала остаться в Ниратане. И даже если бы мне здесь каждый куст медом вымазали — не остался бы. Потому что тут ты.
Занятно, как я вдруг стал набирать популярность! И мелкой принцессе понравился, и Найрис в меня клещом вцепился, и Дионте слюнями капает, особо не маскируясь. По этому вот последнему поводу, я, пожалуй, буду держаться поближе к своему Н-Дешью — во избежание. Хотя, с ним тоже не расслабишься. Пусть всякие вредоносные развлечения ему не свойственны, зато у него другая червоточина. К мальчикам у него интерес. Когда он меня с улицы забрал, и стал со мной заниматься магией и всеми тонкостями высочайшей службы, я первое время не знал, куда себя деть. Каждый день ждал, что в углу зажмет, к себе в комнату загонит, непотребство какое совершит. Вообще постоянно ждал. Ну, потому что зачем ему со мной возиться, учить меня, ко двору проталкивать? Зачем мои долги выплачивать, дурман-торговцев от меня отваживать, от скотских офицеров защищать? Должна же быть какая-то цель, правильно? Какую-то плату он должен с меня поиметь? Со временем я почти перестал ждать от него непотребств, хотя и не полностью. За четыре года никаких поползновений не было, значит, и дальше не должно быть. Но кто его знает
Он — скрытный тип, его особо не разберешь. Только попав в его группу, я принял его за какого-то добрячка-тюфячка. Тихий, спокойный, голоса не повысит, слова грубого не скажет. Серьезно, за четыре года я ни разу не слышал, чтобы он наорал на кого-то, не видел, чтобы разозлился. Даже на меня не злился, когда я свинячил. Просто беззлобно так выбивал дух — методично, как механизм. Но меня сильно впечатлил первый допрос, который он пустил меня посмотреть. Там не было пыток (может, почти не было), но тот несчастный подозреваемый весь раскиселился, как жидкое тесто, и я тоже знатно струхнул. Потому что Н-Дешью был страшным на том допросе, он был как пустой мешок, набитый Тьмой. Просто злость, агрессия, жестокость, любое желание давить, любые эмоции — это признаки живого человека, а у живого человека всегда есть слабости, всегда есть душа, и есть надежда на этой душе сыграть, достучаться до нее. А в нем не было ни души, ни слабости, ни жизни; это была ледяная потусторонняя сущность, а не человек. Не знаю, это именно он такой, или в елайских снегах все такими рождаются. У них там, я слышал, суровые условия. Там на троне деспот древний, дисциплина лютая, и у всех еще более наглаженные шнурки, чем у нас в Тиладе. Я б там точно не выжил.
— Эй, чего вынюхиваешь, паренек?
Мужик в потертой кирасе, поливающий струей стену, окрикнул меня. А я задумался, и ничего не вынюхивал, и его не замечал даже, пока он не гавкнул.
— Местные не хотят с тобой говорить, — сообщил он, завязывая штаны.
Я повернулся к нему.
— А ты хочешь?
Он шагнул ко мне, и дыхнул чесноком.
— Я выпить хочу, — сказал он. — Если у тебя есть тэрн, могу почесать языком.
Я удивился:
— Во всем поместье не нашлось выпивки?
— Что нашлось, то мы позавчера прикончили, — вздохнул он прямо-таки скорбно.
Я отогнал комара, нагло бросающегося в лицо, и все-таки попробовал потолковать.
— Так где же все Старшие? — спросил я простецки, как у товарища. — Неужто мертвы?
Мужик упер кулаки в бока, набычиваясь.
— Ты, парниша, укоры-то свои сам жри. Нам за что платят, то мы и делаем.
— Кто вам платит?
— Не твоего черепка дело, — отмахнулся мужик, и поднял зенки к небу. — Смотри, какая луна, — сказал он задумчиво. — Яркая, громадная, а все равно кругом тьма. Луна-то яркая, а света от нее нет.
И ведь действительно…
— Она как ненастоящая, — согласился я, поежившись. — Нарисованная.
Мужик сплюнул под ноги.
