— Было — не было… — пробубнил охранник мрачно. — Есть человек, который в суде скажет, что было. А большего тебе, чужаку, и не надо. Спасибо скажи, шпионаж не повесили.
Я присел на пол под дверью — прямо стек по двери. Я тут играл-то один раз всего, и даже не на деньги, а на Санари, трактирщицу. Она старая, ей лет сто. Вся сморщенная, сгорбленная, и рот беззубый, как кратер складчатый, внутрь западает. Ставка была такая: проигравший целует Санари в этот вот рот у всех на виду прям взасос. Оно не хотелось, конечно, но кто ж с такими ставками мухлевать будет? Не дом же проигрывать, если карта не идет.
— Мужик, — позвал я тихонько, — ты б воды что ль принес, а? Сушит — страх как.
— Ага, — он усмехнулся по-доброму. — Ты вчера в копытце нажратый был. Сейчас принесу холодненькой.
Ну вот, человек же, понимает. Правую руку даю на отсечение — солдатской крови он. Наш.
Он принес мне целый кувшин студеной, я напился, и на лежанку лег. Тошно был — до невыносимости, и на душе еще тошнее, чем в брюхе. И отчего-то уверенность была: если б я вчера к леди Хэмвей не сунулся, сейчас бы здесь не чах. Все мои корефанушки небось продолжали прохлаждаться, им дела ни до чего нет, и до них никому дела нет. Но они и не в курсе про вампира — кто им докладывал-то?
И поползли дни. Раз, два, пять, семь, потом мне надоело считать, и я бросил. Надзеры приносили жрачку и уносили помои, про суд ничего не говорили. Когда он будет, кто его знает. В Тиладе иногда сгнивают в подземелье раньше, чем дожидаются суда, а здесь вряд ли сильно отличающаяся система.
Самое худшее то, что капитан все-таки попал в неприятности. Если бы он благополучно вернулся из башни, давно бы уже пришел ко мне, нашел бы способ. В крайнем случае, передал бы привет через стражей. Раз от него ни слуху, ни духу, значит, он пропал. И это жуть. Он меня прям разочаровал своей выходкой безрассудной. Безрассудство было несовместимо с ним, и вдруг совместилось. Он пропал, а я без него — никто. Ноль. Говно в проруби. Все, я кончился теперь.
Он не захотел взять меня с собой, потому что там опасно, чтобы поберечь вроде как. А чего меня беречь, если я ничтожество и ушлепок? Я ленивый, бестолковый, бездарный, бесхарактерный, и не умею думать, прежде чем что-то сделать. Мне ничего не надо от жизни, кроме пива и расслабона, и время от времени девчонку какую завалить. Но, если совсем честно, то мне и девчонок заваливать часто лень, я б предпочел, чтоб они сами меня отлавливали, и сами трудились. Да, жизнь в Эрдли была тяжка для меня, но в этой тяжести я хоть на человека был похож. А, занеси меня судьба в Лавилию, что будет? Оно заманчиво звучит, Лавилия — страна-мечта, все ее любят. Там свобода, твое сословие никому не сдалось. Там у тебя есть права, а не только обязанности, и если тебя вот так без причины в тюрячку кинут, сразу прибежит толпа народу, и будет тебя защищать, протестовать и шуметь, пока законники не признают, что ошиблись. И, главное, той толпе за этот шум ничего не будет. В Тиладе попробуй пошуми. Сразу по соседству с защищаемым окажешься. Лавилия хороша, но я там сразу испорчусь. В безопасники точно не пойду, да и вообще работать не пойду. Буду в картишки жульничать, воровать помаленьку, какие-то мелкие заработки искать, вроде разгрузить рыбацкую посудину за чуток монет. Пьянствовать буду, спать на улице, бородой зарасту, вшами разживусь. Опущусь, в общем. Сначала мне весело и легко будет, потом затянет, а когда затянет, уже все, назад пути нет. Сколько я таких персонажей перевидал, когда пацаном в нижних районах ошивался. Мои родственные души.
Если меня кто-то спросит, за что я полюбил Н-Дешью, я влет отвечу. За то, что он меня полюбил. Почему-то увидел во мне не ничтожество тупое, а нормального парня, из которого выйдет толк. Учителя в школе меня ненавидели, и было за что. Я был постоянно в метаниях между загулами-дебошами и карцером. Вел себя, как мелкий подонок — это я потом уже понял — хамил всем, мебель и прочие вещи ломал, похабщину рисовал на стенах, однажды на учительницу землеописания нассал. Натурально, она сидела за столом, а я подошел, достал хрен, и… Ну а на кой мне это землеописание? На карте все и так нарисовано, незачем в голове держать. Голова не для того, чтобы ее всякой бесполезной мутью забивать. Ох, каким же придурком я был! Меня кое-как терпели, без устали со мной воевали, а потом я перешел черту, сделал кое-что страшное, непростительное. Сломал челюсть офицеру. О! Какой же был скандал! Как будто я пинка королеве дал, да не единожды. Поднять руку на офицера — это самый чудовищный грех в их системе ценностей. Я думал, меня повесят. Но мне всучили черный табель, и выставили вон. Иди, мол, с этим документом в казарменную обслугу или дорожные бандиты. Ах-ха, жаль, у меня не было повода потом наведаться в свою школу. Посмотреть на их рожи, впечатленные моим придворным кителем.
