— Велмер, пойми, наконец, что со мной покончено. Я отсюда уже не выйду. Прости, но это так. Не страшно — такое бывает. И с офицерами, и с солдатами иногда происходят неприятности. Это не катастрофа, просто еще один случай. Важно не это, а то, что происходит в Тиладе. Страна всегда важнее человека, Вэл. Ты слушаешь меня?
Я слушал…
— Какие у тебя планы, Вэл?
Я дернулся, вырывая свой ворот из его руки. В глазах жгло, как от чада. Он хотел, чтобы я вернулся домой, и был среди людей, преданных леди Хэмвей. Пусть я не очень умный, но я научился понимать его. Он хотел, чтобы я присмотрел за леди Хэмвей вместо него, доверил мне ее. Он всегда доверял мне больше, чем стоило.
— Я вернусь домой, — прохрипел я, вдавливая кулаки в щиплющие глаза.
Как было паршиво — не описать просто.
Он улыбнулся мне, посмотрел как на ровню, и мне снова показалось, что я его брат. И на секунду стало так хорошо — не описать просто. А потом он поцеловал меня в лоб, как ребенка, и это, наверно, было излишним, но мне все равно понравилось. И еще сильнее захотелось отдать жизнь за него.
— Иди, — сказал он спокойно, чуть оттолкнув меня.
Я встал с пола, и хотел распрямиться, но плечи скукоживались, а спина горбатилась. У меня оставался весь мир, а чувство потери было таким громадным, как будто мира не стало. Как будто я погребен в подвале, и считаю дни до смерти. Как будто со мной покончено.
Я отдал ему честь, развернулся резко, и побежал вверх по лестнице. А на улице нырнул в портал с такой спешкой, как если бы спасался от чего-то.
Альтея Хэмвей.
Ласточкин утес осязаемо изменился. Воздух стал другим — холодным, неспокойным, растерянным. Лилиан не была популярным правителем, но она хотя бы просто была. А теперь осиротевшая страна словно повисла на тросе над пропастью.
Собрание Лордов ознакомилось с бумагами из моего конверта, и принялось рассматривать мою кандидатуру за закрытыми дверями — мою, и моего соперника, имя которого не называлось. Тот также предъявил им некие доказательства своего права на наследство, и две сущности — малодушная и честолюбивая — боролись во мне подобно двум разъяренным буйволам. Я горячо желала получить трон, через минуту с тем же пылом надеялась, что смогу избежать безмерного пожизненного груза, а еще через пять минут жажда победы сотрясала меня горным камнепадом. Я измучилась сомнениями, метаниями, страхами, алчностью, гордыней, страстью, надеждами, благодарностью, истосковалась по Риелю, истерзалась неведением. Я согнулась до земли под тяжестью навалившейся на меня роли. Я рассматривалась под увеличительным стеклом Лордами и публикой, светилась в темноте мишенью для своего конкурента, и не могла выбросить из головы Лилиан, которая была недоверчивой и осторожной, и все же стала жертвой ловкого убийцы. Люди, отравившие ее, затаились — ни одного имени, ни одной зацепки. Место, недавно бывшее моим комфортным домом, стало казаться мне дремучим лесом, полным невидимых чудовищ; несколько офицеров канцлера оказались почти единственными людьми, на которых я еще могла рассчитывать. Господин Гренэлис создал мне стабильный щит, способный укрыть от оружия и боевой магии, но не от яда. Люди канцлера пробовали все, что я ела и пила, и вообще постоянно находились подле, но, вместо того, чтобы успокаивать, это только больше нервировало меня. Я чувствовала себя слабой и беспомощной безделушкой, и имела на то все основания, ведь ситуация не была моим решением. Нелепая судьба поставила меня в центр исторических событий, но не сделала значимой фигурой. К этой точке меня привели другие люди — они все решили за меня. Риель, Гренэлис, Шеил и Ксавьера мяли меня, как мягкую глину — каждый в меру своих сил; тянули и толкали меня, как неуклюжую повозку по вязкой почве, а я то бодро катилась, то буксовала, но всегда принимала их влияние. С протестами или удовольствием — я всегда поддавалась. И этот факт, откровенно говоря, не придавал мне ни решимости, ни веры, ни самоуважения.
За время занятий с господином Орейте — учителем канцлера — я более-менее постигла механизм выработки и использования своей энергии, и кеттар дал мне мой первый камень резерва, а перед этим — два экземпляра договора для ознакомления и подписи. Мы поставили свои росчерки на двух листах бумаги с коротким текстом и замысловатым рисунком, положили их в два конверта, и оба конверта запечатали. Все было очень просто, и Шеил зря переживал. Большое ли значение у этих бумажек? Разумеется, я намеревалась добросовестно выполнять условия союза, но не видела никакой проблемы в том, чтобы расторгнуть договор в случае, если он перестанет устраивать меня.
