Он был плох. Еще в Ниратане я облизывалась, глядя на него: на его размашистый нрав, отзывчивость и живость; представляя, как остро и пылко-болезненно он будет реагировать на мои развлечения. Сколько удовольствия я предвкушала! Но он разочаровал меня. Поначалу, в первые несколько раз все было как в фантазиях, но он быстро потух. Стал каким-то тряпичным, вялым, отрешенным; ни удовольствием, ни мучением его стало не пронять. Не было больше норовистого, прозрачного и стремительного Птенчика, каким он выглядел в Ниратане. Он как будто завернулся в одеяло и заполз под камень.
— Почему ты не сбегаешь? — серьезно спросила я однажды, когда мы лежали голые на моей широкой кровати. Комната была жарко натоплена и ярко освещена, чтобы не кутаться и не сжиматься, и вволю рассматривать штришки и точки на теле моего компаньона-невольника. — Опасно будет только до границы, — продолжила я, — а потом ты сможешь зацепиться в Ниратане, или попробовать добраться до Лавилии. Тебе ведь никогда не будет здесь хорошо. Здесь все — не для тебя. Почему ты с этих пор придавливаешь свою жизнь надгробным камнем?
Он лежал на спине, раскинувшись, и не смотрел на меня. Он никогда не смотрел на меня. Я долго ждала ответа, потом поднялась, решив, что не дождусь, и ушла за ширму. Там стояло ведро теплой воды, и я принялась освежаться, забравшись в низкую ванну. Изначально вода была горячей, но за время простаивания остыла. Я могла бы подогреть ее заклинанием, но мне было лень.
— Потому что он здесь, — глухие медленные звуки продавились сквозь плотную ткань ширмы. Я перестала лить на себя воду, чтобы не забивать звуки журчанием и плеском. — Он здесь хозяин, и все у него — мыши. Его я ненавижу больше, чем вас, капитан; больше, чем Эрдли и свое сословие. Как только он сдохнет, я сбегу. Когда увижу, как он сдохнет. Уже скоро, капитан, ему недолго осталось быть хозяином. А потом вы мне поможете избавиться от Эрдли, потому что вы меня любите. Я обязательно сбегу отсюда, просто не сейчас.
Я поставила черпак на бортик ванны, и взяла полотенце.
Он говорил с такой верой, что я тоже поверила. Да, Гренэлису недолго осталось властвовать, я в этом не сомневалась. Да, мы увидим его конец. Да, я помогу Птенчику бежать, и да, я люблю его. Именно так, как умею. Все, что он говорил с кровати, звучало для меня непреложной истиной.
Шеил Н-Дешью.
— Прекрасно! — восторженно воскликнул Гренэлис, внезапно нарушив долгую-долгую тишину.
— О чем ты? — осторожно спросил я.
— Кожа, — пояснил он, и в голосе прозвучала гордость. — Она восстанавливается.
Я услышал тихий скрип стула где-то совсем рядом. Наверное, он сел около меня.
— Моя? — глупо уточнил я.
— Само собой.
Он весело присвистнул и, судя по звуку, заерзал на стуле. Что он там делает?
— Постой, Дир. Что значит восстанавливается? А ее не было?
Он насмешливо хмыкнул:
— Тебе перечислить все, чего у тебя нет?
Подумав секунду, я ответил:
— Не надо.
— И правильно, — с готовностью согласился Гренэлис. — Может, ты считал себя крепышом, но человеческий рассудок — хрупкая вещь. Скажи лучше, ты что-нибудь чувствуешь?
— Ничего. Все по-прежнему, Дир. Я уже давно ничего не чувствую.
— Нет, не по-прежнему, — возразил он и замолчал.
Какое-то время я слышал только шуршание бумаги и поскрипывание карандаша, быстро бегающего по ней.
— Интересно, я когда-нибудь смогу видеть. Как по-твоему?
— Я пока не думал об этом.
Снова пауза, и активное поскрипывание карандаша.
— Я обещал, что не дам тебе умереть, — изрек он, наконец, — и у меня получается держать слово. Боги, какой же я молодец!
— Ты чудо, — буркнул я. — Золото.
Он цокнул языком:
— Отставить издевки.
Еще немного помолчали.
— Почему ты так редко приходишь, Дир?
Мне хотелось говорить с ним — неважно о чем. Разговор ни о чем меня бы полностью устроил.
— Занят, — отозвался он. — В основном, с Альтеей. До чего же это скучное и унылое дело — обучать несмышленышей азам! Но уговор есть уговор. Я собираюсь выполнить свою часть сделки.
— Как у нее дела?
— Туговато, — он пренебрежительно фыркнул. — Риель оказался более способным учеником. Хотя, проблема может быть в том, что у нее очень мало времени на тренировки. Она же сейчас люто занята — государственные дела, и все такое.
— Я не об этом, — резковато перебил я.
— Ах, ты, наверное, о камне, — кеттар вздохнул устало. — Вот ты, приятель, вроде умный, а вроде дурачок. Как вбил себе в голову, что я собираюсь ей навредить, так никак успокоишься. Я авторитетно заявляю: у королевы все хорошо. — Он потер ладони друг о друга. — Я вижу, что и тебе похорошело. Много стал думать. Месяц назад ты о ней не вспоминал.
Да. Я и сам отметил некоторое просветление в голове. Но не был уверен, хорошо это или плохо.
— Кстати, — продолжил кеттар, — если я когда-нибудь придам тебе подобие человека, то это будет во многом благодаря ее камням резерва.
Звякнули склянки, а вслед за этим глухо зазвучала некая неопределенная возня.
— Раньше ты охотно рассказывал о своей работе, — вспомнил я. — А теперь помалкиваешь. Чем ты сейчас занят?
