— Преобразованием энергетического потенциала костей… — пробормотал кеттар, явно более увлеченный чем-то еще, нежели беседой со мной.
— Моих костей?
— А то чьих же.
Тут я решил, что больше не буду спрашивать о его работе.
И снова осталась только тишина, нарушаемая позвякиванием и неопределенной возней.
— Я здесь недавно понял, — хохотнул Гренэлис, — что сейчас ты — моя самая большая ценность.
— Польщен, — буркнул я.
— Знаешь, когда я это понял? — продолжил он. — Когда обнаружил любопытных служанок, снующих возле моей лаборатории. Не хватало еще, чтобы сюда пробрались какие-нибудь проныры.
— Прими меры предосторожности, — порекомендовал я. — Побереги проныр.
Он коротко вздохнул.
— Конечно, можно поставить на дверь печать, но это дополнительные траты энергии. Я ведь до сих пор охраняю Альтею. Поддержание щитов, печатей, занятия с ней, труд с тобой — все это требует таких больших ресурсов, ты не представляешь! Мои спонсоры возмущаются, Риель ноет, что у него болит рука… Это не жизнь, а прозябание.
— Сочувствую.
Кеттар вновь вздохнул, поерзал на стуле, пощелкал пальцами.
— Треп с тобой меня отвлекает, — сообщил он категорично. — Сейчас я тебя отключу. Спи.
Ксавьера Дионте.
Ее юбка занимала весь диван. Серьезно — весь, и это был довольно большой диван — полноценный, многоместный, а не из этих игрушечных козеточек, которые модно ставить в холлах и прихожих. Сидела в своем кремовом подоле, как в огромной куче взбитых белков с сахаром — ну натурально зефирина. Как можно носить такое? В этом же даже нужду без посторонней помощи не справишь.
— Из ткани, которая пошла на твою юбку, можно было бы сшить штук десять нормальных, — пробормотала я, не выдержав. — И штук двадцать коротеньких, вроде тех, что носят фюнайские горничные. Хотя, эти можно не шить. Я человек вольных нравов, конечно, никто никогда не назовет меня ханжой, но если юбка не прикрывает голые коленки — это перебор. Такое сгодится для кабаре, а не для повседневной носки.
Альтея меня не слушала. Она дергала себя за пальцы, выкручивала их, сжимала, сминала и гладила. Россыпи бриллиантов и жемчуга покрывали ее с головы до пят. Я где-то слышала, что чем женщина несчастнее, тем роскошнее она стремится выглядеть, а счастливым хорошо и по-простому. Скорее всего, это бред, потому что это значило бы, что Джани, всегда тщательно следящая за собой, всю жизнь была несчастна, но какахи судьбы осыпали ее разве что с появлением на сцене одного гадкого вампира. Государыня-зефирка, нарядная, как верховная жрица Праматери на церемониях, ныне была удручена наличием на своей сцене того же вампирюги.
Лакей принес чай, разлил по чашкам, выставил на столик креманки с малиновым вареньем и какой-то белой мазней. Взглянул на меня без почтения, поклонился и вышел. В Эрдли вообще мало кто смотрел на меня с почтением, почему-то.
— Тэя, а почему ты позволила мне остаться? — спросила я аккуратно, и даже чуть с опаской, как будто ответом могло быть «Действительно, почему? Чеши-ка отсюда!».
Она проснулась, перестала пытаться сломать себе пальцы. Вынула из прострации, и уткнула в меня глаза, благодаря иллюзии выглядящие куда выразительнее и краше, чем они есть на самом деле. Иллюзорно-светящееся и свежее лицо ничего не отобразило.
— Потому что у меня нет никого, кроме тебя, — ответила она незамысловато, и до скулежа откровенно. — Мои союзники оказались двуличными мерзавцами, прошлые друзья теперь ищут лишь выгоду, брат под арестом в родовом гнезде, мать интересуется только поместьем, вельможи стремятся вить из меня веревки, муж не хочет знать ни о каких проблемах, Шеил стал жертвой моего двуличного союзника-мерзавца. Никто не разделит со мной мою ношу. Ты мне не нравишься, ты наглая, грубая и порочная, мне глубоко отвратительно твое отношение к солдатам, меня тошнит от твоей Младшей, и я банально не жалую перебежчиков. Но мы с тобой хотим одного и того же, и мы верим друг другу. Вера — это главное, что мне сейчас нужно.
Опаньки… Нет, я все понимаю, но чем ей Индра-то не угодила? Ее ж даже не видно — пожив в Лойдерине, я привыкла ходить без хвостика, и моя чумазая мартышка целыми днями где-то пропадала одна.
— Хм, а можно я тоже скажу, что мне в тебе отвратительно? — встрепенулась я, суя ложку в креманку с белой мазней.
— Не смей, — простецки ответила Альтея.
Мазня оказалась сливочным кремом с ванилью — чудесно вкусно. Я бы добавила туда миндальной муки, а сахарной пудры положила чуть меньше. Это если бы я хоть немного умела готовить.
Да, я не мила государыне, но человек, провалившийся под лед, будет хвататься за протянутую палку, даже если та выпачкана экскрементами…
— Он тебя достал, да? — спросила я сочувственно, и с удовольствием облизала ложку.
Она не притрагивалась ни к чаю, ни к сладкому. Хотя десятью минутами ранее сама велела подать их.
