— Сегодня после ужина, Ксавьера, — сказала она глухим, охрипшим голосом. — Я приглашу вас обоих на кофе и коньяк в эту комнату, и мы с тобой избавимся от него. Ты только приди, пожалуйста. Не дай мне снова не решиться.
Шеил Н-Дешью.
Не было никаких сомнений в том, что что-то изменилось. В первую очередь, в голове. И да, я действительно не радовался этому.
Долгое время (насколько долгое, кстати?) не существовало ничего, кроме бессмысленного мельтешения, чередующегося с вязким туманом, и сна. Когда кеттара не было рядом, я постоянно летел на огромной скорости в некой пустоте. Или, может быть, летел не я, а пустота проносилась мимо. Никаких мыслей, никаких потребностей, только ощущение стремительного, неуправляемого полета. Когда приходил Гренэлис, движение прекращалось, пространство вокруг густело и замирало. Сквозь пелену я слышал голос, и в эти моменты меня наполняло счастье. Смысл его слов был абсолютно неважен, главное — чтобы слова звучали. Мне просто хотелось замечать его присутствие среди пустоты.
Иногда пропадали и полет, и голос. Наверное, я засыпал без сновидений.
Постепенно в голове начало проясняться. Появились какие-то рваные мысли, вспышки воспоминаний. Они были далекими, не связанными со мной, не вызывавшими отклика. Я слушал Гренэлиса, разговаривал с ним осознанно, но совершено равнодушно. Все, о чем мы говорили, казалось мне пустяками, не стоящими внимания. Важным было лишь то, что он здесь, что я слышу его.
На смену бессмысленной пустоте пришла пустота осмысленная, и она оказалась невыносимой. Присутствие Гренэлиса разбавляло ее. Пока мы разговаривали, я был живым, реально существующим в материальном мире.
Я вдруг вспомнил, как попал сюда, в это пространство, где нет ничего, кроме звуков голоса кеттара и моих собственных мыслей. Вспомнил Альтею, наше путешествие. Впервые мне стало интересно, где она и что с ней. И что она думает о моей пропаже. И думает ли об этом вообще.
Я вспомнил любимых людей. Лиенну, отца, Велмера. Боги, я скучал по Вэлу почти так же сильно, как по Лин, а беспокоился за него еще сильнее, чем за нее.
Нет, я совсем не радовался прояснению в своей голове. Пустота вокруг меня заполнилась безнадежностью. В отдельные минуты — отчаянием. Как относиться к посещениям кеттара, я уже не знал. Они вызывали тревогу, иногда откровенный страх. Иногда панику. Теперь я напряженно прислушивался ко всем шумам вокруг. Позвякивание склянок, поскрипывание пола, постукивание неведомых предметов друг о друга. Создатель, что он со мной делает? Бредовое счастье — эффект «ловушки» — причудливо перемешивалось с паникой.
Своего тела я почти не чувствовал, а долгое время не чувствовал совсем. Ни тепла, ни прикосновений, ни боли, ни движения, ни пульсации сердца, ничего. На долгое время я просто забыл, что у меня есть тело, и вот вдруг вспомнил. Я вдруг ощутил дискомфорт. Не боль, а будто ссадины саднят — на спине, груди, животе. Таким образом я осознал, что у меня есть спина, грудь, живот. На руках, ногах и голове ничего не саднило. Их по-прежнему не было.
Как не было и намека на зрение. Даже бледный свет не пробивался сквозь сплошной черный занавес.
— Дир, что у меня с глазами? — спросил я однажды.
— Не забивай себе голову, — отмахнулся он, постукивая неведомыми предметами, на слух металлическими.
Да, я долго не забивал себе голову. Мне действительно было все равно. А теперь мне стало не все равно.
— Ответь, пожалуйста, — предложил я настойчиво.
На самом деле я не был уверен, что хочу это знать. Да что там, я боялся это знать. И все-таки настаивал. Зачем? По сути, это действительно не имело значения. Что бы я увидел, имей возможность видеть? Каменные стены замка, лабораторный инвентарь, и… свое тело. Может, действительно лучше в темноте?
Гренэлис вздохнул с нетерпением и усталостью.
— Приятель, ты начинаешь меня утомлять, — сообщил он сухо. — Наверное, во время работы я буду держать тебя во сне.
Каждый раз — во сне? Значит, его общества у меня не будет? Его общество — это единственная связь с реальностью. Впрочем, надо признать, реальность довольно пугающая. Нужна ли она мне вообще?
— А может, не только во время работы, Дир? — предложил я тихо. — Может, лучше постоянно?
Он вздохнул в очередной раз. Скрипнул стулом, присаживаясь.
— Что-то ты загрустил, друг мой, — заметил он. — Это хорошо. Это значит, что ты возвращаешься.
— А мне это надо — «возвращаться». Мне есть, на что надеяться?
— Я не знаю, — ответил Гренэлис с недоумением. — С твоей помощью я кое-чему научился. И собираюсь продолжать учиться, пробовать новое. Твой организм — моя рабочая среда. Я беру его ресурсы, и испытываю их на нем же. И я не могу заранее сказать, к чему приведут испытания.
Я помолчал немного, раздумывая, стоит ли спрашивать. И все-таки неуверенно спросил:
— Ну а сейчас как у меня дела? В каком состоянии эта… среда?
Спросил, и затаил дыхание в ожидании ответа.
— В плачевном, — ответил Гренэлис без затей. — Но это не должно тебя волновать.
