Между многими вещами, которые все почти происходят от одного и того же принципа доверия и страсти, различие между счастливыми и сильными с одной стороны, и плачущими и отчаивающимися с другой, делает главным образом не то, что они свершили или вытерпели, а манера, с какой они умеют вспоминать содеянное или перенесенное. Собственно говоря, ни у кого нет счастливого прошлого; любимцы судьбы, если рассмотреть, что им осталось от годов, протекших среди полного счастья, имеют, быть может, более оснований огорчаться, чем несчастные, доживающие остатки своей бедственной жизни. Все, что было некогда, и чего более нет, наводит на нас грусть, особенно то, что было прекрасно и счастливо. Предмет наших сожалений – обращенных ли на то, что было, или что могло быть – почти одинаков для всех людей; их печаль поэтому тоже должна бы быть одинакова. Однако, этого не замечается, – здесь царит она беспрерывно, там показывается лишь через долгие промежутки. Ясно поэтому, что она зависит не только от свершившихся фактов, но и от чего-то другого. Она зависит от того, как действует на нее сам человек. Победители в жизни, те, что не теряют времени и не загромождают своего горизонта призраками непреложного и непоправимого, те, которые словно нарождаются ежедневно на свет, беспрерывно рождающийся для будущего, те инстинктивно сознают, что не существующее по-видимому – продолжает существовать в неприкосновенности, и кажущееся нам оконченным, – лишь идет к концу. Они знают, что годы, похищенные у них временем, еще в работе, и под властью нового господина они все-таки покоряются прежнему властелину. Они знают, что прошлое их вечно движется, что мрачное, искалеченное и преступное вчера появится радостным, невинным и юным на завтрашнем пути. Они знают, что образ их еще не запечатлелся в протекших днях, что достаточно мысли или решительного поступка, чтоб перевернуть все созданное. Они знают, что, как бы густа и непроницаема ни была тень, расстилающаяся позади их, им стоит лишь сделать радостное движение, выражающее надежду, чтобы тень последовала их примеру, довела бы их до маленьких развалин раннего детства и извлекла из этих осколков непредвиденные сокровища. Они знают, что все может украситься и стать лучше, действуя в обратном направлении, что даже мертвые могут нарушить свои приговоры в глубине могил для того, чтобы заново обсудить прошлое, которое воскресло и преобразилось ныне. Счастливы те, кто находит этот инстинкт в складках своей колыбели! Но не обладающие им не могут ли подражать им, и не составляет ли цель приобрести здоровые инстинкты, в которых отказала нам природа, одну из миссий человеческой мудрости?
Не будем, однако, замыкаться в своем прошлом. Чем оно славнее и счастливее, тем более подозрительным должно нам казаться, когда оно выкажет намерение словно сводом накрыть нашу жизнь, когда не будет беспрестанно меняться на глазах у нас, когда настоящее привыкнет посещать его не в качестве доброго работника, отправляющегося туда, чтобы сделать работу, к которой призывают его нынешние приказания, но в качестве бездеятельного и чересчур доверчивого паломника, который довольствуется созерцанием прекрасных неподвижных развалин.
Не будем также питать к нему глубокого уважения, внушаемого нам инстинктом, если уважение это будет угрожать нарушить его стройный порядок. Прошлое обыкновенное, знающее и хранящее свое место в тени, лучше прошлого великолепного, имеющего претензию властвовать над тем, что ему более не принадлежит. Лучше скромное, но жизнеспособное прошлое, действующее так, словно оно одно на свете, чем настоящее, гордо умирающее в цепях великолепного прошлого. Один шаг, сделанный нами в настоящую минуту по направлению к неопределенной цели, имеет для нас больше значения, чем тысячи верст, пройденные некогда по направленно к блестящей, но просроченной победе. Наше прошлое имело своей миссией только возвысить нас в известную минуту, снабдить нас оружием, опытом, необходимыми мыслями и жизнерадостностью. Если в этот данный момент оно отнимет у нас, или обратит в свою пользу хотя бы крупицу нашей энергии, то, как бы славно оно ни было, оно будет лишь бесполезно, и лучше бы ему никогда не существовать. Когда мы позволяем ему воспрепятствовать нам в каком-либо поступке, тогда-то и начинается наша смерть, тогда-то здания будущего принимают вдруг форму надгробных памятников.