Закончив ужин, мы поехали в Гумбольдт-Парк на внедорожнике, который Алексей забрал у лофта, и остановились на уютной жилой улочке.
По обеим сторонам тянулись таунхаусы, некоторые из них были старыми и изысканными из светлого камня, другие — гладкими и современными из стекла и стали.
Коннор подошел к тому, что располагался как раз между домами в этих двух стилях. Трехэтажное здание из красного кирпича, на каждом этаже по три узких окна, увенчанных грубо отесанным камнем. Крыша была отделана темно-зеленой лепниной, а перед домом располагался небольшой зеленый участок, огороженный невысоким черным забором и украшенный невысоким японским кленом, листья которого уже стали ярко-красными.
— Мило, — произнесла Лулу, когда мы поднимались по лестнице к входной двери. Коннор отпер ее, и мы вошли следом за ним.
Старое дерево цвета меда блестело почти везде: на полу, на лестнице, которая вела сразу на второй этаж, и на длинных горизонтальных балках, пересекавших фойе. Заглянув в комнату слева, я обнаружила встроенные книжные полки и камин, выложенный темно-зеленой плиткой с легким отливом. Низкий бархатный диван идеально подходил для чтения. Комната переходила в столовую, отделанную теплым деревом, с большим количеством книжных полок и длинной подвесной лампой из стекла и железа.
— Это похоже на современного Фрэнка Ллойда Райта[22], — сказала Лулу, придав своему взгляду то, что я привыкла считать прищуром художницы.
— Да, — согласилась я. Обстановка была старомодной — не было округлых краев и сверкающих белых поверхностей, которые популярны сейчас — но это было красиво.
Мы прошли на открытую кухню, где над медными столешницами поблескивало еще больше плитки. Современность снова взяла верх своей элегантной бытовой техникой. Несколько ступенек вели к расположенной ниже гостиной с огромным винтажным окном, которое захватывало верхние этажи. На боковой стене висела огромная картина, на которой синие и зеленые тона сменялись и сливались, пока не превратились в волны, ритмично разбивающиеся о скалистый берег.
Я поставила сумку, подошла к окну и выглянула на заросший травой сад, который, казалось, тянулся вдоль дома, огороженный кирпичной стеной, увитой плющом. Оранжерея из стекла и стали, роскошная в викторианском стиле, переходила от здания во двор.
— Черт, — промолвила Лулу, вставая рядом со мной. — Правда, круто.
Это был великолепный дом, но такая роскошь, как двор в тесном районе Чикаго? Не говоря уже о зимнем саде, атриуме, дереве... И все это элегантно, но не вычурно. Под старину, но в то же время современно. Кто-то очень позаботился о том, чтобы каждая деталь в этом доме имела значение; они хотели, чтобы он прослужил долго, и было практично.
Лулу повернулась к Коннору, пока я разглядывала двор.
— Так этот дом принадлежит Стае или как? — спросила она.
— Нет, — ответил Коннор. — Он мой.
Я оглянулась на него.
— Твой? Типа, инвестиций?
— Мой, в смысле, я купил. Чтобы жить здесь.
— Ты переезжаешь из дома Киинов? — спросила я. В доме было полно оборотней — целых три поколения.
— Я переехал, когда мы вернулись из Миннесоты.
Прошла целая минута, прежде чем я снова смогла говорить.
— Ты купил дом и переехал от родителей несколько недель назад.
Лулу прочистила горло, напоминая нам, что мы не одни, затем подняла сумку, которую я кинула.
— Алексей, ты знаешь, где находится комната для гостей?
Алексей кивнул, посмотрел на Коннора, и они скрылись из виду, пройдя в дом. Дом, который принадлежал Коннору, с отделкой из дерева цвета меда, огромным двором и оранжереей.
— В чем проблема? — спросил Коннор, когда мы остались одни.
Я испытала тысячу эмоций одновременно. Удивление от того, что он покинул дом, в котором жили три поколения его семьи, шок от того, что у него были финансы купить таунхаус в Чикаго, гнев и обида из-за того, что он не подумал поделиться ничем из этого — важного, меняющего жизнь — со мной.
Мои родители скрывали интерес AAM ко мне. Коннор отгородился от меня.
— Покинул дом, — повторила я. — Переехал. Купил дом. Это важные решения, Коннор. И ты мне ни о чем из этого не говорил.
— Я говорю тебе сейчас, — сказал он, достав из кармана экран и положив его на стойку, избегая смотреть мне в глаза. — Ничего серьезного.
— Значит, полная перестройка жизни — это всего лишь обычный вторник для тебя?
Он посмотрел на меня.
— Не смеши.
Я сердито посмотрела на него.
— Не преуменьшай мои чувства.
— Я не преуменьшаю их значения. Я пытаюсь их понять. — Он выругался и прижал руку к груди. — Для меня настало время пожить одному. Мне нужно место, которое будет принадлежать мне. Место, которое будет подальше от Стаи. Пришло время, — повторил он.
По его лицу я поняла, что он не осознает, что держит нож, и просто провернул его еще немного сильнее.
— И это все? — спросила я.
— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.
Я должна принять решение: бежать или бороться, оставить все как есть или дать отпор. И на самом деле, это было не в моем стиле.
