– Чем ты занимаешься? – спросила я, указывая на инструмент.
– Беру пробы, – ответил он. – Я океанограф.
Вероятно, на моем лице отразилось удивление, потому что он решил пояснить.
– Я занят изучением океана. Прямо сейчас, руководствуясь теорией тектонических плит, собираю данные и образцы для своей лаборатории.
– Лаборатории?
– Да, это место, где я… работаю над всем этим. – Он делал паузы между словами, наблюдая за мной так же внимательно, как я за ним. – Извини меня, – сказал он. – Я еще никогда не видел сирену так близко. Это слегка ошеломляет. И прошу прощения за то, что пялюсь.
Исходившее от него напряжение стало спадать, и я услышала, что сердце его стало биться медленнее, в более расслабленном темпе. Из запаха его тела пропали нотки тревоги, и он оказался для меня неожиданно приятным.
– Покажешь? – попросила я.
– Конечно! – он продемонстрировал мне бур для проникновения в глубь скальной породы и извлечения цилиндрической пробы того, что находится под поверхностью океанского дна. – Десять лет назад, – объяснял он, пока бур вгрызался в грунт, – профессор из Принстонского университета выдвинул теорию о том, что слои в глубине земли движутся очень медленно по отношению друг к другу. Из-за этого движения разделяются континенты, формируются новые массы суши, появляются новые океанические бассейны. Взяв несколько проб, я, возможно, сумею определить, где находятся границы плит.
– А какое тебе до этого дело?
Его темные брови взмыли вверх.
– Потому что, зная, где эти плиты перекрываются, мы сможем определить, где в будущем могут произойти самые серьезные тектонические разломы.
Йозеф говорил и говорил, и по тому, каким воодушевлением светилось его лицо, я поняла, что он с большим энтузиазмом относится к своим исследованиям.
– А где же твоя лаборатория? – поинтересовалась я, все еще силясь понять, откуда появился этот здоровый и очевидно хорошо образованный атлант. Может, его обиталище тоже прячется внутри горной гряды или системы пещер? Но почему он так отличается от прочих сородичей?
– Я живу на Гибралтаре. Там лаборатория, работа, дом и семья. А где живешь ты?
– В Океаносе, разумеется, – ответила я, дрейфуя подле него, пока он вынимал из бура пробу и убирал ее в маленькую сумочку на поясе, где хранилось еще несколько добытых ранее.
– Мне про него рассказывал отец, – признался Йозеф, – но, честно говоря, я слушал невнимательно. Не был уверен, что Океанос существует.
– Вот и зря! Ты совсем рядом с нашими горами, – я махнула рукой назад, показав, откуда приплыла.
– Ясно. – Похоже, Йозеф воспринял все весьма серьезно.
Я едва могла поверить в то, что столкнулась с атлантом, не знавшим ничего об Океаносе. И предположила, что у этого народа нет способа систематически передавать знания свои детям. Атланты ведь по сути были бездомными. Бедными невежественными бродягами. Или нет?
– Так ты живешь на суше? Гибралтар ведь над водой, правильно?
– Верно. Это на полуострове. И он находится недалеко. – Он взглянул на меня со странным выражением: мне показалось, будто в его глазах сквозила надежда. – Хочешь его увидеть? Вероятно, мое приглашение не совсем удобно для тебя. Уверен, ты направлялась куда-то по делам, но я буду рад принять тебя в своем доме. Ты показалась мне весьма любознательной. – Он стал говорить быстрее, и нервозность его вернулась. – Я и сам такой, к тому же никогда прежде не разговаривал с сиреной. То есть я видел издалека, но никогда не приближался, не хотел беспокоить. Сегодня впервые…
– Я хочу посмотреть, где ты живешь, – перебила его я. В тот момент я ничего не жаждала так сильно, как увидеть дом Йозефа. Меня переполняло любопытство: впервые я встретила обходительного, образованного и красивого атланта. – Как далеко отсюда Гибралтар?
– На скорости сорок километров в час плыть полдня.
Я раньше не слышала такого обозначения скорости и не знала подобную единицу измерения: километр. Поэтому ответила:
– Тогда задавай темп.
Йозеф пустился в путь, и хотя он был проворен, трудно быстро плыть, если у тебя нет мощного хвоста. По дороге мы общались, но мне разговаривать в движении было проще, чем ему.
Время шло, но я едва замечала его ход: мое внимание поглощали рассказы Йозефа об океанском дне, проносившемся под нами. Я впервые увидела привычные вещи по-новому: стала замечать каменные глыбы, порой торчавшие так, словно они столкнулись с другими глыбами, трещины и глубокие рытвины, видневшиеся между коралловых островков.
Океан стал мелеть, дно становилось каменистым и менее гостеприимным. Попадались остовы кораблей, куски треснувших мачт и старые рыболовные сети – свидетельство того, что эта часть океана коварна. Яркие солнечные лучи проникали в глубину, освещая воду длинными полосами и отражаясь от белых камешков, разбросанных между черными валунами. Водоросли и чешуя мелких ярких рыбешек переливалась в свете этих лучей; морская живность питалась и весело болтала, издаваемые ею щелканье и треск становились все громче.
