Йозеф ответил не сразу, а поскольку он шел впереди, я не видела выражения его лица. Он задержался на одной из ступенек, как раз возле канделябра, висевшего на стене. Горела в нем, как я успела заметить, не свеча, а электрическая лампочка. Желтый свет выхватил из темноты профиль Йозефа, выделив скулу и мягкую линию губ. Я засмотрелась на тень от его ресниц, падавшую длинной стрелой на щеку, и совсем позабыла о своем вопросе.
– Ты очень прямолинейна, – заметил он тихо, а на лице его отразилось удивление. – Все твои сородичи такие?
– Нет, – машинально ответила я и тут же рассмеялась. – И да.
Он издал странный горловой звук. Я не разобралась, выражал он озабоченность или смеялся. Но очень хотела понять.
– Конечно, мы живем долго, это само собой разумеется. И когда привязываемся к тому, кто уходит раньше, испытываем печаль. Я и к своим домашним питомцам так отношусь. Мы любим их как членов семьи, и, уходя, они разбивают нам сердце. Что животные, что люди. Не знаю, понимаешь ли ты меня…
– Понимаю, – отозвалась я. – И знаю, как болит разбитое сердце.
Взгляд его задержался на моем лице, и установилось хрупкое взаимопонимание. Мы оба прежде любили, но потеряли тех, кому дарили это чувство. Это только одно переживание, накрепко связавшее меня с Йозефом.
Йозеф повел меня вверх по лестнице, через широкий каменный вестибюль, стены которого были украшены зеркалами, бра и старинным на вид ковром. Потом мы прошли в двустворчатые двери. От вида библиотеки, в которую мы вошли, у меня перехватило дыхание, несмотря на то что она была полна темных теней.
Джозеф щелкнул выключателем, и множество настенных ламп, похожих на керосиновые, которые я знал в детстве, залили помещение теплым янтарным светом; только они были электрическими. Мягкий свет освещал, казалось, бесконечные книжные полки, бесчисленные корешки всех цветов. Деревянная лесенка вела еще на два уровня книжных шкафов, и на каждом уровне стояли письменные столы с лампами под зелеными абажурами.
Центр помещения занимали несколько удобных на вид диванов, на которых могли бы рассесться две дюжины человек. На журнальных столиках перед ними аккуратными стопками громоздились журналы, газеты и еще какие-то красочные издания. У дальней стены высился камин, в данный момент не растопленный, его облицованный камнем дымоход обвивало изваяние осьминога, выкованное из черного железа.
Книги, мебель и освещение – это было прекрасно, но произведения искусства словно придавали пространству библиотеки четвертое измерение. Мне захотелось остаться там навсегда, читать и восхищаться атмосферой.
При виде трех цветных рисунков в рамках, развешанных рядком на деревянной панели между книжными шкафами, я остановилась. На первом, выполненном желтыми чернилами, куда-то плыла причудливая тропическая рыба. На втором, красными чернилами, был изображен морской конек, а на последнем синий кальмар изящно изгибал свои щупальца. На каждом рисунке виднелись надписи, сделанные мелким почерком, – все части тела животных перечислялись на латыни и английском. Я не великий знаток живописи или графики, но могла сказать, что это не гравюры и сделаны они любящей рукой.
– А кто автор? – спросила я, тщетно пытаясь найти подпись на самих работах или табличку с именем рядом, на стене.
– Я, – отозвался Йозеф, стоявший сзади. – Я нарисовал их в пансионе, когда мне было четырнадцать или пятнадцать.
Я оторвала взгляд от рисунков и изумленно уставилась на него.
– Таким юным?
Он улыбнулся.
– Я всегда, сколько себя помню, любил океан и все с ним связанное. В старых школьных тетрадках у меня спрятано много подобных рисунков. Но эти больше всего понравились Габриэле, и она решила оформить их, сделать мне подарок.
Йозеф, явно испытывая признательность к той, что украсила стену его собственными творениями, рассматривал рисунки. Потом широким жестом обвел помещение:
– Вообще-то, в этой библиотеке почти все – мои работы, за исключением нескольких. Например, того кованого осьминога над камином. Это подарок моего отца.
– Очень красиво.
Я принялась бродить по библиотеке, обращая внимание исключительно на ее оформление; Йозеф не отвлекал меня. Изображал он морских обитателей и сам океан. Но морских пейзажей, вроде тех, что живописали художники, произведения которых я видела в Европе, – корабли среди бушующих волн или сами волны – я не встретила. Работы Йозефа были научными. Тонкими цветными линиями он изображал схемы движения потоков воды, бьющихся о какие-то неровности и сооружения на дне океана и преобразующихся потом в огромные волны. Некоторым из этих волн сопутствовали обозначения: Джоуз, Мауи, Маверикс, Калифорния. Шипстернс, Тасмания.
– У волн есть имена? – заморгала я, чувствуя, как напрягается мой мозг. Мне никогда не приходила в голову мысль, что можно дать имя природному явлению. – Это ты им их дал?
Йозеф рассмеялся и подошел ко мне. Я стояла, уставившись на стену, увешанную небольшими схемами подобного рода.
