Соль и слезы сирены полностью

Я залюбовалась контрастом между белизной орхидеи и глубоким черным оттенком моих волос.

– Что будем делать с макияжем? – спросила Габриэла.

– Что такое макияж? – отозвалась я рассеянно, зачарованно разглядывая в зеркале лепестки орхидеи, чудесно отражавшие свет.

Габриэла, склонившаяся над разноцветными штучками на туалетном столике, которые я еще не успела толком рассмотреть, резко выпрямилась. Голос ее дрогнул от изумления:

– Что такое макияж?

Заметив в зеркале непритворное выражение ужаса на ее лице, я поняла, что сказала что-то странное, на ее взгляд.

Серьезное лицо Габриэлы вдруг расплылось в улыбке.

– Вы, наверное, пошутили?

Я покачала головой, опустив глаза на разнообразные предметы на туалетном столике и наконец заинтересовавшись их назначением.

– Вот это макияж, – махнула рукой Габриэла, указав на цветные баночки, кисточки и цветные карандаши. – Мы воспользуемся краской для лица, чтобы подчеркнуть детали и сделать вас еще красивее.

Теперь пришел мой черед ужасаться. Много лет назад в Польше краску на лицо наносили особы, которых сторонились приличные дамы, ведь те склоняли их мужей к разврату.

– Не смотрите с таким возмущением, – пожурила меня Габриэла. – Я не сделаю вас похожей на ночную бабочку, если вы того опасаетесь.

Она словно прочла мои мысли.

– Я собиралась спросить вас, не хотите ли вы накраситься самостоятельно, но теперь понимаю, что это было бы ошибкой. – Она положила руки мне на плечи и наклонилась, чтобы лучше разглядеть мое лицо. – Изумительная кожа. Иногда мне даже кажется, что вы не человек. Представляете?

Ее слова меня ошеломили, но она тут же отвернулась и стала тщательно сортировать предметы на туалетном столике, выбирая нужное.

Я сидела неподвижно и не мешала Габриэле колдовать над моим лицом. Она втерла мне в кожу странно пахнущие крема, посыпала меня мелким порошком с помощью кисточки, выдернула отдельные волоски, торчащие из бровей, подрисовала карандашом линии на веках, потом подкрасила их цветными порошками и наконец тонкой кисточкой нанесла краску мне на губы.

Когда она отодвинулась от зеркала, у меня сперло дыхание. Я едва узнала себя в отражении. Глаза казались огромными и приобрели фиолетовый оттенок. Ресницы мои превратились в густые заросли, бледные прежде щеки чуть порозовели, а губы засияли влажным блеском.

– Вам нравится? – Габриэла нервно теребила пальцами карандаш для глаз. – Я могу слегка приглушить тени, если хотите. Сегодня многие предпочитают голубые, но я подумала, что с вашим тоном кожи они будут выглядеть синюшно, и выбрала коричневый и бежевый оттенки. Что думаете?

Уставившись на незнакомку в зеркале, которая едва напоминала меня, я не знала, что и сказать. Я долго молча рассматривала ее, оценивая черты лица, которые раньше даже не замечала. Неужели мои губы и вправду такие пухлые, ресницы такие густые, а скулы такие высокие?

«Нет», – решила я наконец. Габриэла сотворила магию своими кисточками и создала мне другое лицо. Нарисовала портрет, почти карикатурный. Сглотнув, я подняла глаза на нервно переминавшуюся возле моего локтя Габриэлу. Она тоже смотрела в зеркало на результат своих трудов. Может, и хорошо, что я не похожа на себя. В конце концов, так никто не догадается о моей истинной сущности. На приеме я буду сиреной, замаскированной под человека или под атланта. Сколько первых и вторых среди гостей, я не знала, но была уверена, что окажусь единственной.

Я прогнала прочь сомнения и решила смириться с макияжем – ведь это на один вечер. Притворюсь. Сыграю роль женщины. Мне раньше уже приходилось это делать.

– Превосходно, – подтвердила я.

Йозеф называл устроенный его семейством прием вечеринкой, что вызывало у меня сомнения, но когда мы вошли через массивные двустворчатые двери в парадный зал, я нашла точное определение: это был бал. Мы только что закончили изысканный ужин, который был накрыт в соседней большой столовой на четырех очень длинных столах. Но теперь, когда гости распределились по залу – стояли небольшими группами или прохаживались по паркетному полу, – казалось, их стало еще больше.

Зеркала в изысканных вызолоченных рамах, пейзажи и портреты знати обоего пола, украшавшие затянутые шелком стены, сверкающие люстры создавали неповторимую атмосферу богатого аристократического дома. Фоном звучала классическая музыка, исполнителя почти не было видно за установленным в тихом уголке рояле, лишь изредка пряди седых волос мелькали над пюпитром. Вокруг неторопливо размещались музыканты небольшого оркестра, вероятно, они собирались начать играть попозже – сейчас, с полными желудками, вряд ли кто-то из гостей жаждал танцевать.

Йозеф, склонившись к моему уху, смешил меня, рассказывая забавные сплетни про гостей, аристократов и политиков. И украдкой обращал мое внимание на каждого персонажа.

– Там госпожа Эмили Пьер ван Эрменгем. – Йозеф чуть скосил глаза. Я посмотрела на женщину в короткой белоснежной накидке, отделанной горностаем, накинутой поверх красного атласного платья. – Заметила, как неподвижно ее лицо?