К вечеру напряжение начало спадать. Если уж враг не явился до обеда – значит, у нас выходной. К тому же и лес, в котором мы остановились, хоть и не бог весть как велик, но густ и высок, а это для нашего брата партизана тоже имеет немаловажное значение. В лагере задымили костры, над ними забулькали ведра, источая аппетитный запах супа-затирухи, ездовые принялись ладить упряжи, мазать колеса дегтем, повели коней на водопой к недалекой речке…
Мы тоже, не теряя даром времени, отдраили до зеркального блеска пулемет, перечистили патроны, выровняли лепты и занялись каждый своим делом: одни – штопать одежду и обувку, другие – спать, третьи собрались у костра точить лясы. А то и песню петь: сегодня можно. Я же отправился погулять по лагерю. Ноги сами принесли к стоянке подрывников. Подрывники – их было человек десять – тесно сидели у небольшого костерка, по кругу шла огромная «козья ножка», из которой каждый, перед тем как передать соседу, делал по единственной затяжке. Я остановился в нерешительности: «Подойти? А ну, как подумают, что хочу заполучить бычка?.. Неловко. А не подойдешь – когда еще выпадет случай поговорить?» Скорей всего, я так и не подошел бы, если б не Сережа Кошель.
Заметив меня, Кошель призывно махнул рукой:
– Давай, давай, к нашему шалашу!.. Вот хлопцы, тот самый, о котором я рассказывал!
Я подошел. Подрывники потеснились, освобождая мне место. Кто-то сунул мне цигарку, я с удовольствием вдохнул вкусный махорочный дымок.
Мой сосед, худой, светловолосый, голубоглазый парень в добела выгоревшей гимнастерке и в странной обувке – одна нога в сапоге, другая в чуне – самодельном чувяке из сырой кожи, улыбаясь, спросил:
– А до войны ты что делал?
– Учился… Студент Московского института инженеров транспорта. Из него в армию ушел.
– Ого! Да мы, брат, с тобой, можно сказать, коллеги. И я кончил Томский транспортный. Инженер-паровозник. Давай знакомиться: Клоков!
– Ну, ладно, Володя, – вмешался командир взвода Садиленко – долговязый усач в домотканой крестьянской кирее, – разговаривать будем за ужином. Айда за начинкой!
У меня чесался язык спросить, что за начинка, но я смолчал. «Может, какой-нибудь специфический диверсионный термин? А ну, как розыгрыш? На смех подымут!»
Садиленко, видно, поймал мой непонимающий взгляд.
– У нас сегодня торжественный ужин, – многозначительно подняв одну бровь, сказал он. – По какому случаю? А просто так. Отдых… Будут вареники с черникой. Вот такой величины, – он снял с головы пилотку. – Но мука-то у нас есть, а начинку требуется собрать!.. Не хочешь принять участие?
– Пошли со мной, – позвал Володя Клоков. – Тут черники пропасть!
– Пошли!
Черники действительно оказалось много. Неподалеку от опушки мы нашли такое место, где от ягоды было прямо-таки черно. Не сходя с места, мы с Володей набрали по целой шапке. Настроение у меня было отличное: теплый летний вечер, шумит лес – мирно, задумчиво. Да и Володя сразу мне понравился… Мы говорили о том, как жили до войны, как служили в армии, в каких боях участвовали. Володя, правда, больше расспрашивал, но и я кое-что узнал. Ну, например, что он вовсе не Володя, а Всеволод. Когда выбрался из окружения под Могилевом и пришел в отряд, для простоты назвался Володей. Да так и присохла к нему навсегда эта кличка-имя. Забегая на тридцать лет вперед, скажу, что и по сей день я зову моего ближайшего друга Героя Советского Союза доктора исторических наук профессора Всеволода Ивановича Клокова – Володей… Что касается его обуви – тут была техническая причина. Незадолго до нашей встречи, в марте, Володя Клоков и сибиряк Вася Кузнецов, по прозвищу Чалдон, отправились на первую диверсию к железной дороге. В ожидании поезда новоиспеченным диверсантам пришлось без малого сутки пролежать в снегу. Бывшему золотоискателю, таежнику Васе Кузнецову холод нипочем. От него, как утверждал Володя, только пар шел, когда Вася лежал на снегу. Клокову же пришлось туго. Поезда они так и не дождались – движение на той линии редкое. Пришлось ограничиться взрывом трубы под насыпью. А Володя обморозил ступню, и на большом пальце у него образовалась долго не заживающая язва. Вот и пришлось носить на одной ноге кожаный лапоть – «чуню».
Чтоб не повторяться, скажу о Володе еще несколько слов. Если Вася Чалдон считался среди подрывников «главным», так сказать, таежником, лесным духом, а лейтенант Григорий Мыльников, который до войны кончил военно-инженерное училище и вступил в первый бой под Киевом, числился «главным» сапером, то Володя был главным хранителем неписаных законов партизанской чести, и каждый новичок непременно проходил его школу… Если парень оказывался стоящим, Володя брал его под свое покровительство. Но не дай бог новичку струсить, отказать в помощи товарищу, обнаружить собственнические замашки!..
Помню, было это уже в конце сорок второго, кто-то из наших новичков притащил с задания целый кисет с табаком.