Он поднял на стоявших в строю красноармейцев свои маленькие испуганные глаза и неожиданно дергавшимся голосом продолжил:
– За это их приговаривают к расстрелу!
Установилась зловещая тишина. Казалось, что даже дувший слабый ветерок стих всего на минуту от скорби и переживания за судьбу пленников, чьи фамилии были в списке приговоренных к смерти. Трое обмякли от услышанного, ноги у них подкосились. Доведенные до отчаяния люди еле держались, но один из них все же не выдержал и разрыдался. Строй красноармейцев молчал. Все вокруг слышали только плач одного из приговоренных и тяжелое сопение его товарищей по приговору.
По команде своего офицера немецкие солдаты быстро подошли к ним и, толкая в спины прикладами карабинов, погнали вперед, в направлении тех самых заранее вырытых котлованов на краю деревни, где еще живые пленные хоронили своих умерших от издевательств и мучений товарищей.
Залп расстрельной команды встряхнул Валентина, испытавшего замешательство от очередного в своей жизни вида смерти. Перед его глазами встали обожженный танкист и державший его за плечо высокий красноармеец на одной ноге.
Неожиданно один из пленников, не выдержав вида расстрела товарищей, в отчаянии бросился бежать. От недоедания быстро передвигаться он не мог – не было сил. Неуклюже ковыляя, он прыгал через ухабы, дважды спотыкался, падал, громко кричал, но продолжал удаляться от своих мучителей, от расстрельной команды и котлована для захоронений. Немецкие солдаты отреагировали на попытку побега. Трое из них по команде старшего по званию отделились от остальных, встали в ряд, вскинули карабины, наводя их на пленника, и выстрелили залпом, сразив того наповал.
Снова установилась зловещая скорбная тишина. Красноармейцы молчали, опустив головы.
– За нарушение дисциплины вы все лишаетесь сегодня завтрака. Вместо него будете хоронить своих товарищей, – снова заговорил Холуй. – Следующий прием пищи для вас состоится только после окончания дневной работы и при условии полного выполнения нормы.
Эти слова он произнес, опустив голову, не очень громко и не глядя на пленников. Потом он поднял на них глаза и продолжил:
– Пусть для вас всех произошедшее будет уроком, и вы будете знать, что происходит с теми, кто пытается протестовать, бунтовать и бежать.
– Поглядим еще! – еле слышно произнес Валентин, адресуя свои слова стоящему рядом с ним Иванову.
Тот в ответ поднял на него глаза и посмотрел с таким выражением, словно увидел в своем подопечном не покорного судьбе человека, а готового к сопротивлению бойца, желающего драться насмерть с любым самым злейшим врагом.
Рано утром во время подъема еще один из пленников не подал признаков жизни. Ударом для остальных это уже не являлось. К частым смертям люди начинали привыкать. Отуплялось и черствело их сознание. Постепенно внутри каждого поселялось равнодушие ко всему происходящему и понимание безнадежности их существования.
Валентин наклонился к лежащему без движения пленнику и толкнул его в плечо рукой. Тот никак не отреагировал. Но посиневшее лицо его выдало причину молчания. Молодой человек в испуге отдернул руку. В их жилище – колхозном амбаре – в это утро стало на одного невольника меньше.
– Так ты ничего не понял? – тихо спросил его Иванов, когда они вдвоем оказались в составе похоронной команды, направленной на расширение котлована для захоронения новых покойников.
Валентин вопросительно посмотрел на товарища.
– Ребята его приговорили по-тихому, пока все спали, – пояснил тот. – Придушили гада за предательство. Это он сдал тех, кто собирался бежать. Настучал Холую.
– А как узнали? – задал вопрос молодой солдат.
– Два побега готовились. Тот, кого придушили, знал лишь об одном. А утром во время расстрела его не было. Значит, он и предал, – ответил Иванов и продолжил: – Мы с тобой должны были во вторую группу войти. Только я тебе не говорил. Собирался разбудить прямо перед действием. Да сам видишь, как получилось. Немцы к вечеру охрану усилили.
Валентин опустил голову. Мечта о бегстве из плена жила в нем все время, проведенное им в гитлеровской неволе. Он жаждал свободы от рабства.
– Давай сбежим сегодня же! – обратился он к товарищу. – У меня нож есть. Острый. Подкоп с его помощью за ночь выроем под стеной. Я его в уборной справа от входа спрятал, у стенки прикопал.
Иванов жестом руки оборвал его на полуслове и кивнул на дорогу, переходившую вдали в одну из деревенских улиц. По ней немецкие солдаты конвоировали в их сторону несколько десятков пленных красноармейцев.
– Пополнение никак, – произнес он, наблюдая за происходящим. – Видать, в последних боях захватили.
Колонна обезоруженных бойцов Красной армии под охраной гитлеровцев медленно приближалась к ним. Валентин с Василием перестали работать и смотрели в их сторону. Стоявшие рядом с ними охранники из числа немецких солдат тоже отвлеклись от дела и с интересом рассматривали прибывающих. По мере их приближения они начали обмениваться репликами на немецком языке с командой конвоя. Угадывались места боев и названия населенных пунктов. Звучали шутки и смех.
