Но никто потом не видел, чтобы больной солдат Красной армии вернулся к своим товарищам поправившимся и здоровым. Оценивая подобную заботу оккупантов о невольниках, красноармейцы старались тщательно скрывать любые признаки наступающей простуды. Пытались не кашлять, не чихать, не разговаривали, чтобы не выдать болезнь хрипом из легких.
В одно такое утро кто-то из пленников уже не нашел в себе сил встать при команде на подъем. Остальные не смогли поставить его на ноги, даже через силу. А подошедшие на шум гитлеровцы заставили их оттащить тело страдальца к недавно подготовленному для захоронения котловану, куда периодически отправляли, а потом закапывали мертвецов, найденных в окрестностях деревни.
– Не церемонятся они с нами, – тихо проговорил Иванов, обращаясь к Валентину.
Тот закивал в ответ. Речь его лишь недавно начала восстанавливаться после перенесенной контузии. Парень заговорил, сначала медленно и неразборчиво, потом более отчетливо и быстро. Конечности его теперь тоже хорошо слушались, тело не ломило, не болела постоянно голова. Полностью вернулись зрение и слух. Только каждую ночь он страшно замерзал в холодном амбаре, отчего, как и все остальные в нем, спал, плотно прижавшись к кому-нибудь из пленников, чтобы лучше сохранять тепло в теле. Кто-то прижимался к нему, отчего комфорта становилось немного больше, но ночи все равно переносились с трудом. Жечь костры или установить печь внутри амбара, как и законопатить его стены, чтобы их не так сильно продувало, гитлеровцы не давали.
Попытавшегося призвать их к милосердию пленного солдата они расстреляли тут же, перед остальными, чем вызвали еще больше ненависти к себе и вселили в невольников больше страха за свою жизнь, которая и без того обесценивалась с каждым днем.
– Веди себя тихо, солдатик. Видишь, что они делают, как с нашим братом поступают? – прошептал после увиденного Василий.
Валентин промолчал в ответ. Расстрелянный гитлеровцами пленный последнюю ночь спал в амбаре рядом с ним. А потому его нелепая смерть была принята им особенно близко. Тем более что попал он потом в команду тех, кто хоронил своего товарища, закапывая его в общей для остальных пленных могиле на краю деревни.
В один из дней во время работы по разборке очередного крестьянского жилища, почти полностью уничтоженного в ходе боев, он обнаружил среди скарба, принадлежавшего раньше жильцам дома, складной нож. Ранее так же му перепали железная кружка, добротная деревянная ложка, миска, тряпица для смены портянок, кое-что из теплых вещей, немедленно пополнивших его скудный гардероб, в котором все, что есть, всегда носил на себе. Но найденный ножик он воспринял с особенной радостью. И чтобы избежать обнаружения его при частых проводимых гитлеровцами обысках и досмотрах, Валентин незаметно закопал его в земляном полу под стенкой в уборной, когда находился в ней по нужде.
– Может, подумаем, как сбежать отсюда? – спросил он у Василия, когда они на какое-то время остались вне поля зрения Холуя и немецких солдат.
– Да я уж, солдатик, все время только об этом и размышляю, – ответил ему тот. – Только как? Мы в середине деревни все время. Нас хорошо охраняют. Глаз не отводят. Да еще и расстрелом грозят постоянно.
Валентин нахмурился.
– Кормят хуже некуда! – начал он. – От такой кормежки силы уходят. Каждую ночь замерзаем. Середина октября идет. Впереди ноябрь. Снег выпадет. Морозы начнутся. Значит, совсем нас извести хотят.
Вопрос о питании пленных был самым насущным и обсуждаемым между ними. Каждое утро после построения их вели на завтрак и выдавали каждому по котелку горячей похлебки, сваренной из смеси пшена, мерзлой травы, иногда добавленной подгнившей картошки. Варево было жидким, состояло почти из одной воды, часто без соли. Хлеб, да и то плесневый, пленники получили всего раз. Кормили их дважды в день: утром и вечером, перед сном. Жалобы на питание Холуй принимать не хотел и только повторял о величии немецкой нации и ее любезном отношении к своим невольникам, которым предоставлено право работать во благо Германии.
– Когда с голоду пухнуть начнем, сил сбежать уже не останется! – резонно заключил Валентин.
Василий ничего не ответил ему. Разговаривать между собой о сопротивлении оккупантам и побеге пленники опасались. Подобное обсуждалось только в крохотных группах внутри их коллектива, где уже сложились дружеские отношения, было доверие друг к другу и оказывалась взаимопомощь. Негласно все опасались скрытых предателей, называя их «крысами». Факт наличия в их среде таковых вскрылся уже скоро.
На следующий день при построении пленные красноармейцы увидели вокруг себя удвоенное число немецких солдат в качестве охраны. Необычно взволнованный в это утро Холуй совсем не смотрел им в глаза, стоял дальше, чем обычно, от их шеренги и в итоге зачитал из отдельного списка три фамилии. Названные пленники вышли из строя, как им было указано.
– Эти люди замыслили совершить побег! – растянуто и громко произнес гитлеровский прислужник.
