Переход по труднопроходимому лесу дался им тяжело. Пленный гитлеровец все время хныкал и с трудом волок на себе окровавленное тело мертвого Горелова. Сопели от усталости Окунев и Павлов, переживая потерю еще одного своего товарища, и с трудом тащили ящик с золотом. С четырьмя вещмешками на себе и винтовкой на плече шел за ними Валентин. Он все время оборачивался, озирался по сторонам и поднимал глаза к небу. Его предсказания в изменении погоды оказались довольно точными. Начавшийся снегопад был на руку его группе, так как хорошо заметал следы их ног в лесу.
– Все, привал, – скомандовал Окунев и поставил на землю надоевший патронный ящик, набитый золотом.
Осмотревшись по сторонам и как будто выбрав место, он указал на него и сказал:
– Сафронов, бери немца и ройте могилу. Похороним Горелова и двинем дальше.
– Я сам. Разреши, командир, – перебил его Павлов, глядя на того тяжелым и скорбным взглядом. – Мы с ним давно вместе. Столько прошли всего. Хочу сам ему последнее пристанище выкопать.
Окунев молча отреагировал на просьбу своего бойца. Он кивнул ему в знак согласия. Потом повернулся к пленному и сказал что-то по-немецки. Гитлеровец вскочил и сбросил с себя шинель, оставшись в одном мундире.
Через полчаса работы изувеченное взрывом гранаты тело Горелова было аккуратно и бережно уложено на дно свежевырытой в лесу могилы. Предварительно в нее была уложена как подстилка сброшенная пленным по приказу Окунева немецкая шинель. А сверху мертвого бойца его товарищи укрыли плащ-палаткой. Над получившимся крохотным и почти плоским для маскировки холмиком могилы мужественного разведчика, прошел короткий молчаливый траурный митинг, завершившийся «глухим» салютом из разряженного оружия.
Видя окончание похоронных мероприятий, пленный немец громко завыл, понимая, что в его услугах носильщика мертвого тела диверсанты Окунева больше не нуждаются. Предчувствуя свою вероятную гибель, он упал перед командиром группы на колени, моля того о пощаде и кивая на ящик с золотом, предлагая свои силы для его транспортировки.
– Вот ты, боец Сафронов, как себя в плену вел? Плакал и просил у врагов сохранить тебе жизнь? Готов был за это им ноги целовать, любые приказания выполнять? – хриплым голосом произнес Окунев, глазами, полными ненависти, разглядывая плачущего немца, взывавшего его о милости к себе.
Валентин не хотел отвечать командиру на этот вопрос. Слишком тяжело он принимал внутри себя воспоминания о недавнем собственном пребывании в гитлеровском плену. Издевательства оккупантов, голод, холод, непосильная работа, гибель товарищей и дважды не состоявшийся расстрел он желал полностью вычеркнуть из своего прошлого. Но память молодого солдата не давала ему этого сделать. Всякий раз вставала перед его глазами картина уничтожения пленников, среди которых особенно выделялся полуживой обгоревший танкист, одним своим видом наводивший ужас на палачей. Казнь красноармейцев вместе с ним в тот день вселила в остальных невольников презрение к собственной смерти и лютую ненависть к врагу, сделала их непримиримыми, готовыми к борьбе за свободу, к самопожертвованию.
– Не отвечаешь? – злобно блеснули глаза Окунева. – Правильно. А все потому, что тебе стыдиться нечего. Не покорился ты супостату. Ты Родину защищал, долг свой солдатский выполнял. Ты честно воевал, а не грабил тех, кто не может оказать тебе сопротивления. Не набивал ты карманов золотыми коронками, не отправлял домой в посылках детские игрушки, что силой отнял у кого-то. Не поднимал ты руки на беспомощных женщин, на стариков, на малышей. Ты защитник своего Отечества, а не убийца, палач и мародер.
Окунев сплюнул на землю и снова что-то сказал пленному гитлеровцу на немецком языке. Глаза того после этих слов округлились, выражение лица изменилось. Он перестал выть и вскочил. А потом, что есть сил, побежал прочь.
– Павлов! – крикнул подчиненному командир так, будто не просто назвал его фамилию, а приказал что-то сделать.
Боец с полуслова понял его. Он рывком поднялся в полный рост, одновременно вскинул перед собой руку с остро заточенной финкой и метнул ее в гитлеровца. Через мгновение лезвие вошло в бегущего немца по самую рукоятку. Он рухнул на землю, перевернулся по инерции через голову, а потом с боку на бок, несколько раз дернулся, захрипел и замер.
– Вот так, боец Сафронов, – теперь уже тихо произнес Окунев. – И так с каждым будет. Никакой пощады до тех пор, пока землю нашу не освободим. Это они наших людей грабят и убивают. Это они к нам с оружием в руках пришли, а не мы к ним. Запомни это, солдат.
– Командир! – перебил его Павлов, вытиравший в это время от крови изъятый из тела гитлеровца нож.
Он стоял возле тела мертвого немца и вглядывался куда-то вперед, в просвет между деревьями, будто что-то заметил там, увидел или услышал. Окунев и Валентин затаились и тоже начали напрягать зрение и слух, пытаясь распознать то, что было обнаружено их товарищем.
– Будто звук мотора мотоцикла, – проговорил Павлов.
