Молодой солдат хотел перебить командира, успокоить его, сказать, что тот уже скоро получит медицинскую помощь, что он доставит его к санитарам, к медикам. Но осекся. Понял, что Окунев не тот, кто примет подобные слова за правду. Помощи нет, и ниоткуда она к ним не придет. Они находятся вдвоем в холодном заснеженном лесу. Впереди еще долгий путь по тылам врага, и смерть будет караулить их повсюду.
– Наган обязательно передай в особый отдел. Про патрон скажи. Там слово кодовое имеется. По нему, кто надо, поймет, что ты свой, а не засланный предатель. Это твой пропуск в новую жизнь. Запомни это, Валентин, – медленно проговорил, а потом замолчал и протяжно захрипел от боли Окунев.
Молодой солдат наклонился к нему.
– Меня не хорони, – медленно и очень тихо произнес командир, с трудом шевеля губами. – Не трать силы на рытье могилы. Они тебе, Валентин, еще понадобятся.
Молодой человек осмотрелся вокруг. Темнота уже почти полностью опустилась на лес. В последних отблесках света он успел наломать и собрать некоторое количество полусухих палок и развел в крохотной низине костер. Набрал в котелок снега для растопки и приготовления чая и поставил его на огонь. Потом нагреб охапку веток, набрал при тусклом свете огня лапника и принялся укладывать его вокруг санок, на которых лежал раненый Окунев. Затем соорудил над ним и вокруг него нечто вроде шалаша, в котором оставалась открытой только голова командира. А сверху закидал все это плотным слоем снега, чтобы сохранить тепло тела разведчика. Котелок с горячим чаем Валентин попытался поднести к его губам, но так и не смог этого сделать. Окунев никак на этот жест не реагировал. Он был без сознания или очень крепко спал.
Молодой солдат прикинул свои силы на следующий день. Идти еще далеко, возможно, около двух суток. И чем ближе он будет подходить к линии фронта, тем больше у него шансов на опасную встречу с врагом. К тому же не исключено преследование со стороны тех, кого еще днем они с Окуневым не смогли уничтожить. Не исключены засады, блокирование путей, оцепление и прочесывание лесных массивов. А он остался совершенно один с ценным грузом и тяжело раненным командиром, которого нельзя никак бросить одного, негде оставить. А значит, его придется тащить вместе с золотом, прилагая для этого еще больше сил и времени. Но он готов ко всему. Он сильный, он сможет, он выстоит. Лишь бы только Окунев выжил.
Валентин развернул плащ-палатку и сел на нее возле саней, накинув сверху на себя ее широкую полу. Он приблизил лицо к командиру и послушал его дыхание. Легкий и еле заметный поток теплого воздуха скользнул по его щеке. Окунев был жив. Утомленный событиями прошедшего дня, Валентин незаметно для себя уснул, завернувшись в плащ-палатку. Проснулся он, когда было еще темно. Костер, разведенный в низине в паре метров от него, уже давно остыл. Вокруг лежал толстый слой свежевыпавшего снега, засыпавший и самого Валентина, и сооруженный им шалаш из веток над санками, где лежал раненый Окунев.
Едва проснувшись, парень первым делом нагнулся к командиру, чтобы послушать, дышит ли он. Окунев не дышал. Валентин коснулся ладонью его щеки, провел по лицу. Оно показалось ему ледяным. Затем он остановил пальцы под самым носом командира в попытке уловить даже минимальное колебание воздуха. Но все было тщетно.
– Нет! Нет! Не может быть! – простонал Валентин.
Он вскочил и начал сбрасывать с Окунева снег и ветки, укрывавшие его от холода. Потом схватил его за ворот куртки и начал с силой трясти, будто хотел разбудить крепко спящего человека, привести в чувство. Но тот не шевелился. К тому же тело командира показалось парню будто окаменевшим, закоченевшим от мороза.
Окунев был мертв!
Валентин с тяжелым чувством понял это. Он опустился на колени перед санями и горько заплакал, громко всхлипывая, шмыгая носом и кашляя. Горячие слезы потекли из его глаз ручьем. Он вытирал их рукавами куртки, но ее ткань не впитывала влагу, а потому он просто размазывал ее по лицу.
Последний раз он плакал в одиннадцатилетнем возрасте, когда на охоте впервые в жизни сам застрелил зайца из ружья и тогда понял, что лишил жизни живое существо. Вид убитой им пушистой зверюшки, ее широко раскрытые и застывшие глаза навсегда запали ему в душу.
– Это ничего. Привыкнешь, – сказал тогда Валентину отец, оказавшийся рядом, чтобы похвалить сына за меткий выстрел, а вынужден был успокаивать того, утешать и подбирать нужные слова.
Валентин больше никогда с тех пор не лил слез. Всегда терпел, держался, мужал. Он закалял в себе характер, как делают все мальчики, кто уже осознал, что впереди предстоит нелегкая, порою суровая, сложная жизнь.
