— Спасибо нашим поварам за наш последний завтрак!
За наш обед последний, полдник, ужин…
Однажды какой-то завтрак действительно оказался последним — когда со смертью при драматических обстоятельствах прабабки Марии пионерский лагерь для мальчика закончился для него за год до Московской олимпиады, и летние и зимние каникулы предстояло уже проводить дома, поскольку для матери, не работающей в Верховном совете и вообще нигде, никакой пионерлагерь теперь не был доступен. Тогда, наверное, и началось то самое, что сейчас вызывало приступы и выворачивало его наизнанку. Старая пробабка Мария, родившаяся в XIX веке при царе, при помощи своей взрослой внучки упала со стула, пытаясь открыть форточку и сломала шейку бедра, быстро умерла в больнице, и он про эту смерть всё уже тогда понял, хотя не знал всех подробностей, он сам понял по нюансам обстоятельств, интонациям слов матери, что старая сгорбленная женщина никогда бы сама не смогла бы залезть на стул, знал, что она пользовалась для открывания и закрывание форточки своей палкой, с которой когда-то ходила по улице, то есть внучка просто толкнула её нарочно, и для старого скелета этого хватало с лихвой. Она просто так убила её: что много раз и обещала сделать. Так погибла прабабка Мария, которая делала всегда ему ржаные маленькие квадратные сухарики, варила курицу с лапами и головой, а потом ставила на центр дубового стола в фарфоровой супнице, кормила ложками чёрной икры на свою персональную пенсию 120 рублей, смотрела с ним хоккей по телевизору, гуляла с ним маленьким вокруг памятника Толстому у дома Суворова, водила в цирк, сидела с больным, возила убирать и мыть памятник своего мужа на Новодевичьем: рассказывала о тех, кого она знала, лежащих там; жену Сталина, Хрущева, Микояна, маршалов, конструкторов, космонавтов, артистов, катала его за собой по снежной Москве на санках как пони, похожая на лошадку сзади из-за своей медвежьей шубки, учила играть в шахматы и карты…
— А вот, Клава, ещё анекдот, — неожиданно, так, словно она уже что-то говорила до этого, сказала одна из женщин, в войлочных ботинках на молнии «прощай молодость», — так вот, во время заседаний съезда депутатов Союза ССР неожиданно на трибуну врывается бандит-террорист. Размахивая гранатой и автоматом, он кричит: «А кто тут Ельцин? А ну встань!» Ельцин поднимается: «Я». — «Ты вот что, Борис, пригнись, чтоб ненароком я тебя не зацепил!».
— Ха-ха, правильно, и Горбачёва первого к стенке нужно поставить — до чего страну довёл, кубанский трепливый веник! — зло ответила ей подруга, — куда только кгбня смотрит?
— Перестройка — замена трудностей роста ростом трудностей, — отозвалась третья, — она как наша тайга: по верхам шумит, а внизу темно и тихо…
Стоящий рядом с ними пожилой интеллигентного вида человек в старомодной фетровой шляпе типа «хомбург», с высокой тульей, немного загнутыми по окружности и обшитыми тесьмой полями, поношенном сером пальто из добротного советского сатина в «рубчик» и забрызганными грязью серых брюках, из под которых виднелись острые носки ботинок армейского образца, задумчиво смотрел на раскачивающиеся стеклянные двери вестибюля станции метро.
— А может, так и надо… — тихо сказал интеллигент, и невозможно было понять, что он имеет ввиду.
Выходя из дверей вестибюля метро, люди хлопали зонтами и поднимали воротники, готовясь вступить под дождь. Денис невольно посмотрел в ту же сторону, понимая мысли, скорее ощущая чувства, нахлынувшие сейчас на московского интеллигента. Москвичи…
