Московские промышленники и их управляющие, как всегда, решили заморить рабочих голодом и объявили локауты — выгнали скопом с работы в один день около 10 тысяч человек. Значит, с учётом семей, без источника к существованию в начале октября осталось 40–50 тысяч москвичей. Мало того, что им есть было нечего, вдобавок приближалась зима, квартплату платить тоже было нечем, что грозило людям с детьми оказаться зимой на улице. Службы безопасности и наёмные бандиты избивали деятелей профсоюзов, активистов, грабили, поджигали их каморки и бараки, запугивали, отбирали хлебные карточки, в общем, применяли свою обычную репрессивную тактику подавления забастовок при полном равнодушии или злорадстве московских обывателей. При уже ощутимом дефиците продуктов в городе, вконец обесцененным рубле, это грозило социальным взрывом типа спонтанной революции 1905 года.
Но началось совсем другое — 17 октября на сходке фабрично-заводских комитетов впервые в России после свержениям царя была провозглашена радикальная коммунистическая резолюция:
— Даёшь немедленный переход власти в руки Моссовета, даёшь власть Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов для передачи земли крестьянским комитетам, установления рабочего контроля на заводах, прекращения войны с немцами и турками, решения продовольственного вопроса и вопроса безработицы, даёшь мораторий на квартирную плату и созыв Учредительного собрания!
Власть Советов в Москве должна была по мысли рабочих открыть закрытые локаутами предприятия силой, однако и эти грозные метаморфозы в сознании массы бедных и безработных, вестники пробуждающегося их восстания, не остановили хозяев и управляющих от саботажа производства, закрытия предприятий. Капиталисты ни за что не хотели удовлетворять, в общем-то, элементарные требования рабочих. Словно обезумев, ослепнув и оглохнув, они как бараны шли на обострение кризиса, провоцируя пролетариат на агрессию. У Виавнова тогда возникло стойкое чувство, что так долго продолжаться не может, что счёт пошёл на дни и часы. Это было что-то запредельное, из разряда какого-то сумасшествия, осеннего обострения шизофрении, вроде того, как войти в клетку к голодному крокодилу и начать бить его по носу палкой! Виванов после кровавой бойни весной в Кронштадте, и июньской бойни в Питере, насмотревшись на вершителей судеб страны и наслушавшись из речей, слегка утратил чувство меры, но так опасно себя вести…
Виванову не нужно было даже заканчивать университет, чтобы это понимать, а он университет закончил с отличием.
И не вдруг, а закономерно — диктатура капиталистов и главнокомандующий Керанский нанесли удар гражданскому миру, выбрав для этого Калугу!
30 сентября 1917 в Калугу, где, как и в Москве, на думских выборах победили большевики, по зову эсеров и меньшевиков, выражающих волю промышленников, купцов и банкиров, выполняя решение военного министра Верховского и главнокомандующего Керенского, вошли каратели — две роты кубанских казаков, «дивизион смерти» из солдат-ударников, 17-й драгунский Нижегородский полк, три броневика. Карателями командовал полковник Брандт. Полковник объявил в Калуге военное положение, став главой власти, приказал ликвидировать городской Совет рабочих и солдатских депутатов. Здание Совета оцепили казаки. Забаррикадировавшимся большевикам был предъявлен ультиматум, после чего, не дождавшись ответа, броневики открыли огонь. Здание было подожжено в двух сторон, выпрыгивающих из окон здания офицеры «Дивизиона смерти» добивали из наганов, казаки рубили шашками. Полковник Бранд, беря пример с гвардейского полковника Мина, убивавшего 1905 году рабочих лично, и убитого потом за это девушкой-террористкой, зарубил шашкой солдата с красным бантом на шинели. Уцелевших загнали в здание бойни. Телеграф мгновенно разнёс вести: в Калуге двухдневный погром с грабежами, избиениями, убийствами и изнасилованиями, власть с помощью военных снова перешла к «демократам»: кадетам, меньшевикам и правым эсерам. Вот пример для подражания! Суд убийцам не грозил, много месяцев страна и так жила по системе самосуда на манер американского «суда Линча».
Весть о бойне в Калуге привела московских рабочих в стояние сначала шока, а потом в ярость — из немногочисленных боевых групп и рабочей милиции стали организовывать партизанскую Красную гвардию по примеру Питера. Остальное московское большинство, увлечённое коммерцией всех видов, увеселением и личной жизнью, наоборот, возликовало:
— Хамов поставили на место! Наконец-то в России появилась твёрдая рука! Да здравствует Керенский! И в Москве нужно навести такой же порядок!
