– Удаган Тураах, поправится ли Алтаана? – звонким голоском окликнула ее черноокая девушка в платье с красно-белой вышивкой, видимо, самая смелая из стайки молодежи.
– Поправится, дайте срок, – улыбнулась ей Тураах.
Алтаана в себя до сих пор не пришла, но дыхание выровнялось, стало глубже, на щеках запылал румянец. Теперь она больше походила на спящую, чем на мертвую, и Тураах была уверена, что через пару дней Алтаана очнется.
Спасение Алтааны подарило Тураах то признание, которого она так жаждала когда-то. Отдаться торжеству и чувству собственной нужности – как бы Тураах хотела этого! Но не пускало, комариным писком над ухом зудело одно: воровка. Воровка. Самозванка.
Это не ее место.
Здесь должен быть Табата.
И даже то, что ойуун, скорее всего, погиб, ничего не меняло.
На дне походной котомки покоился разодранный бубен, и Тураах все не могла найти в себе сил, чтобы отнести свою находку Бэргэну.
Охотник, пожалуй, был единственным, кто так и не поверил ей. Выслушав Суодолбы, Бэргэн забрал раненого Эрхана и ушел, не сказав ни слова.
– Эй, удаганка! Ты где подругу свою пернатую потеряла? Мне как раз на похлебку мяска бы хватило! – насмешливый голос Суодолбы выдернул Тураах из омута тревожных мыслей.
Тураах удивленно огляделась. Суодолбы стоял у огромной лохани с маслом. Вот, значит, как: нашел себе место во владениях Тимира. Что ж, такому силачу самое место у горна.
– А ты все не набьешь утробу? И куда в тебя только лезет!
– Да, здесь кормят-то получше, чем у Кудустая, – Суодолбы почесал грудь, оскалившись. – Но и работа потяжелее. Расходуется быстрее.
– Парень-то крепкий, не чета моим подмастерьям! – утирая пот, сказал возникший из клубов пара Тимир. – На мехах его одного хватает. Пойдем, Тураах, покажу тебе свою работу!
Тимир обошел кузню, приглашая удаганку за собой в небольшую урасу, служившую складом для готовых работ.
На белой вышитой кошме сверкал начищенный набор украшений удивительно тонкой работы: не металл, а живые сплетения стеблей и листьев, среди которых распускались нежные венчики весенних первоцветов; над ними парили стерхи, изящно выгнув шеи.
Тураах взглянула на кузнеца, спрашивая разрешения. Тот кивнул. Она бережно пропустила через пальцы струящиеся звенья налобного украшения, прислушиваясь к тонкому перезвону, провела пальцами по замысловатому узору пояса и обернулась к Тимиру.
– Это для Алтааны, – пояснил кузнец.
– Ей понравится, – шепнула она. Голос куда-то пропал. Будто потревоженный озерный ил, в сердце всколыхнулась тоска. Тоска по нежности и любви.
Замерший у входа Суодолбы тоже выглядел необычно задумчивым и прятал глаза, но ни сияющий Тимир, ни погруженная в себя Тураах не обратили на это внимания.
Распрощавшись с Тимиром, Тураах встряхнулась, отгоняя нахлынувшую грусть. Сейчас не время.
Три дня прошло. Нужно все же объясниться с Бэргэном. К тому же было бы неплохо справиться о здоровье Эрхана.
Расправив плечи, удаганка решительно направилась к стоянке охотников.
Ее встретили недоверчивые, меткие, словно стрелы, взгляды охотников, которые Тураах ощущала всем существом, непроизвольно подбираясь и стараясь не подставлять под них спину.
– Нам нужно поговорить, – обратилась она к Бэргэну.
– Говори, – отозвался охотник, словно не понимая ее желания вести разговор наедине.
– Как Эрхан?
– Рана не опасна. Справимся своими силами, не впервой.
– Он рассказал, что произошло? Чья это стрела?
– Эрхан еще не совсем пришел в себя, его мысли путаны, – неохотно признал Бэргэн. – Но мы разберемся.
Тураах понимала, что отрывистые ответы брата Табаты – сигнал: это, удаган, не твое дело. Но чем вызвано недоверие? Винит ли охотник в случившемся ее? Или не желает уступать ей место брата?
Немного помедлив, Тураах произнесла:
– Если будет нужна помощь… – взгляд охотника ничуть не смягчился, но он кивнул, показывая, что услышал ее.
Тураах отправилась прочь, непроизвольно вслушиваясь в тишину за спиной.
Не смогла. Не сказала.
Почему? Испугалась реакции Бэргэна?
Нет.
Дело не в страхе перед гневом и неверием охотников, дело в другом.
Тураах боялась признать гибель Табаты. Произнесенное слово из предположения необратимо переходило в правду. Оно означало утрату. Бесповоротную. А она не была к ней готова.
Тураах кружила по улусу, стараясь отвлечься, пока не поняла, куда ее тянет.
Тропинка отыскалась без труда – и вот уже приветливо заглядывает удаганке в лицо выросший на дороге камень.
Ты ли это? Нет ли?
Еще чуть-чуть – и покажется уутээн.
А вдруг Табата там? Поджидает подругу, как в детские годы? Нелепая, невозможная мысль.
Уутээн. Тайное место детских лет. Место дружбы.
Лучшее место для прощания.
Если бы не дорога, каждым своим поворотом отпечатавшаяся в стопах, въевшаяся под кожу, Тураах бы прошла мимо, не заметив уутээна: настолько здесь все заросло.
С трудом отыскав узкую дверцу, Тураах толкнула ее, но та не поддалась. Работает еще их детский засов – камень, подпирающий дверь изнутри. Хранит секреты шебутных ребятишек.
Ну что ж, есть еще один способ пробраться в тайник.
