– Грешно тебе над старым человеком измываться, – сказала Федуловна, но, не увидев на лице инока ни малейшего раскаяния, пошла догонять Лукерью с Ариной и Катюшу.
Трудники ушли вслед за келейником, Василий и Митя остались с отцом Маркелом.
– Вот ведь, прости господи, баба-фарисейка… А ты что ж, мил-человек?
– Не пойму, отчего меня от книг отставили. Плохо ли я их по скитам возил? Ни одна книжица не пропала.
– Архимандриту виднее. Будешь узников стеречь, оно и спокойнее. А не разъезжать в холод с коробами книжек. Ступай, возьми чистое исподнее, отведи душу в мыленке, мил-человек. А вечером – на службу.
– Как же без службы. Только сперва непривычно будет – в монастырях службы долгие, не так, как в городских церквах.
– Хитрый ты, мил-человек! Тебе чем странствия с книжками полюбились? Тем, что по два, по три дня в церковь носу не кажешь. Да ладно, Господь с тобой, ступай. Пойдем-ка и мы с тобой, Митенька.
По дороге на склад Василия догнал Родионов.
– Ты уж прости, Василий Игнатьевич, что я твою должность перехватил, – сказал он. – Может статься, это и ненадолго. Дай Бог, чтоб ненадолго. И знай, вдругорядь говорю – тебе от меня вреда не будет. Других забот хватает, а тебе я благодарен. Что такое благодарность – знаю, не первый день на свете живу.
– Может, и так, – буркнул Василий.
– Ни тебе, ни твоей Катерине. Потом все поймешь.
– Хотя, сдается, от тебя и ждать вреда, – прямо сказал Василий. – Думаешь, я тебя не раскусил? Думаешь, не знаю, что ты в Архангельске в полицейское управление бегал?
– Так не ради тебя ведь бегал. Говорю же – не до тебя с твоими шалостями. А теперь поучи меня этой книжной премудрости.
– Никакой особой премудрости. В скитах нужны душеполезные книжки. Иному труднику и богословский труд подавай. И вот садишься ты в сани. Туда тебе иноки из книгохранилища дают короба, в них стопки, веревочками перевязанные, при каждой – бумажка, для которого, мол, скита. И ты эти стопки раздаешь, прочитанные книжки собираешь и везешь в обитель. Одна неделя – едешь на Анзорский, объезжаешь скиты, другая неделя – на Муксалмы, третья – на Заяцкие. Четвертая неделя – это тебе на север, на Большом Соловецком у нас два больших скита, да еще на озерах люди живут, поодиночке, по двое, так спасаются. Озер – три сотни, еще поди догадайся, как к ихним землянкам подобраться. Скучать не придется. Новому человеку они там всегда рады. Хоть и отреклись от всего мирского, а могут спросить, как там война с турками, кто побеждает.
– А мы разве воюем с турками? – удивился Родионов.
– Вот то-то и оно! Сидит замшелый дед, весь уж святостью пропитался, двадцать лет назад, когда на Соловки спасаться приплыл, так с турками воевали, он и запомнил. Это что! Меня как-то спросили, жив ли еще сочинитель Пушкин. Могут полюбопытствовать, какой ныне государь, старый или уж новый. И смеяться грешно, совсем люди душой воспарили, стали молитвенниками, прочее все позабывали. Может, так и надо? Пошли на склад, потом – в мыльню, потом – трапеза, потом сходим вместе в книгохранилище, я тебе все покажу.
– Василий…
– Что?
– Ты Катерину-то вразуми, чтобы хвост поджала. Будет такие комедии устраивать – ее из обители погонят. Не поглядят, что зима. Что тогда делать станешь?
– Ох, брат Иван, не справляюсь я с ней… Ты ведь не понял тогда – я хотел ее сперва в Великом Устюге оставить, потом – в Архангельске. Не пожелала, чертова девка!
– В Архангельске кое-как стал понимать. Будет же тебе с ней хлопот…
– Ох, будет…
Эти двое и раньше пытались перейти на «ты», а теперь это обращение у них совсем укоренилось.
Инок отец Софроний оказался таким же седым дедушкой, как отец Маркел, только на голову ниже и с заметным брюшком. Отец Маркел говорил тихо, хотя мог при нужде возвысить голос, а отец Софроний от природы имел голос звучный, даже зычный, и был принужден его смирять. Митю он принял хорошо, обещал учить и велел приходить назавтра после утренней службы – хотел устроить новому воспитаннику экзамен.
Потом Митя и Федька вместе со старшими пошли на склад. Митя радовался – Василий ему, чтобы он в дороге не замерз, купил кое-что из одежонки, но такое, что вот-вот по швам расползется. Как бы трудно ни жилось в торцовских лавках, а Олимпиада Кондратьевна Торцова очень следила за тем, чтобы работники, живущие не в семьях, раз в неделю ходили в баню и получали чистое исподнее. Она прямо заявила, что завшиветь никому не позволит, а если увидит на ком ползучую скотинку – сама, своими руками, в тычки из лавок выгонит и обратно не пустит.
Федька же затосковал – понял, что на поварне ему не только жрать от пуза, но и трудиться придется. А он не для того из дома сбежал, чтобы в ярмо впрягаться.
Но обратной дороги уже не было.
Отец Маркел был, конечно, молитвенником, но молитвенником необычным. Правило вычитывал, службы отстаивал, исправно постился, имел духовника, старца на два года себя старше, к которому шел на исповедь, и раза два в месяц непременно причащался. Словом, вел обычную для монаха праведную жизнь.
Но было у него одно увлечение. Называлось оно – люди.
