Но Василий и Катюша даже не пытались сотворить грех – иначе давно бы какая-нибудь добрая душа их выследила и донесла архимандриту. Все их споры, почти беззвучные, только с размахиванием рук, происходили на свежем воздухе. Отцу Маркелу даже пришло на ум, что Катюша – невеста Василия. Почему бы нет? Свел девку с родительского двора и нашел подходящее место, чтобы спрятать. Кто догадается искать ее на Соловках? Василий – мужчина видный, девица могла влюбиться в него без памяти. Потом они повенчаются и поедут просить прощения у стариков…
Василий ему нравился.
Отец Маркел понимал, что в прошлом, да и в настоящем у этого человека есть такое, о чем говорить неохота. Но симпатия оказалась сильнее сомнений.
– И кто я такой, чтобы судить? – спросил себя отец Маркел.
Однако любопытство к судьбам человеческим было в нем неистребимо. Убедившись, что быт трудников налажен, а Ушаков с Морозовым исправно, хоть и без особой радости, ходят на кирпичный завод, он стал заглядывать на конюшни.
Славников трудился честно, хотя молчал, словно онемел. Ему велят привезти сена из тех стогов, что еще оставались на монастырских сенокосах, – молча кивнув, берет вилы, запрягает лошадку и едет. Ему велят чистить стойла – берет другие вилы. Пригоняет навозную тачку и трудится, пока не позовут к трапезе.
Гришу отец Маркел навещал в просфорне. Там гимназическому учителю сперва пришлось несладко – приставленные к изготовлению просфор иноки поочередно вставали до третьих петухов, чтобы замесить тесто, а Гриша, как оказалось, был любитель поспать. Но просфоры, большие и малые, пекли четырежды в неделю – у него было время отдохнуть. К тому же участвовать в изготовлении артосов ему пока не благословили. Артос-то, «хлеб жизни», посложнее просфоры, он велик, как порядочная коврига, тесто для низа и для верха делается особо, соединяют их очень осторожно, когда на раскатанный верх уже нанесена печать – крест с терновым венцом. А дальше власть в свои руки берут старые и опытные просфорники, только они знают, когда заглядывать в печь, где поспевают в больших жестяных кастрюлях артосы, как их прокалывать тонкой лучиной, чтобы ни пузырька воздуха в тесте не осталось. Науку, однако, в университете не проходили… А правильно остудить артос – целое искусство.
Через две недели Гриша стал находить в своем труде радость. Ему понравилось раскладывать ровненькие, гладенькие просфоры на больших противнях, класть на них печать, ставить противни в печь, вынимать из печи. Странным образом именно просфоры заманили Гришу на литургию, к исповеди и причастию – ему хотелось видеть, как братия и трудники получают плоды его трудов.
О Мите отец Маркел осведомлялся у отца Софрония. Тот пока был мальчиком доволен, но лишних разговоров с ним не заводил и про отца не спрашивал, а Митя сам о нем не рассказывал. Так что загадка все еще оставалась загадкой.
Что касается Федьки – отец Маркел не сразу собрался его навестить на поварне. А когда однажды после утренней трапезы зашел поглядеть, как парнишка справляется, ему сказали, что Федька был рано утром, поел и сбежал, где искать – непонятно.
И никому до поры не пришло в голову, что в Федькино трудничество вмешается Иван Родионов.
Родионов понимал, что Федьке на поварне придется тяжко. Парнишка ему нравился своей живостью и вольнолюбием, смелостью в разговорах, но эти качества могли восстановить против него всех иноков и трудников, что несли кухонное послушание. Однако с архимандритом Александром не поспоришь – он так решил.
Поработав несколько дней в книгохранилище, поняв, как задумано снабжение скитов и варниц литературой, хорошо поладив со старенькими библиотекарями, Родионов получил от отца Маркела благословение собираться в путь. Нужно было успеть развезти и собрать книги на лодке, пока не ударили первые морозы и не начался ледостав. Когда же лед окрепнет – можно будет исполнять это послушание на санях. В гребцы Родионову дали послушника Дементия, который уже лет двадцать как был послушником, но священноначалие почему-то не благословляло пострига, а в кормчие – старого помора Никона, который, потеряв в бурю семью, прибился к обители и служил в невеликом монастырском флоте.
Зная, что для начала объехать предстоит скиты Анзера и даже уединенные кельи, а это – неделя, Родионов решил взглянуть, как там справляется Федька, выслушать его жалобы, хоть как-то успокоить его.
На поварне сообщили, что Федька, имевший задание – перемыть две с половиной сотни мисок, сбежал.
– Далеко не убежит, – сказал Родионов и пошел по следу.
Пропажа нашлась в Белой башне. Федька забрался на самый верх и с тоской смотрел на море.
– Не пойду туда, хоть убейте, – сказал он. – Вчера после ужина мыл эти проклятые миски до полуночи! Руки аж от горячей воды раскисли! А воду кому греть? Да мне же!
– Сдается, ты впервые в жизни трудишься, – заметил Родионов.
– Не впервые… Я Данилычу помогал, научился подметки приколачивать… В учении у стекольщика был, ящик со стеклом за ним таскал…
– Пошли вниз, пока ты тут совсем не замерз.
– Не пойду. Лучше пусть я сдохну!
