– Как пистолет? На что он в обители?
– Честный отче, ну, на что может быть нужен пистолет? Стрелять. Может, знаки выстрелами подавать. Он, этот человек, и вел себя не как трудник. И вы вспомните, как он подошел к архимандриту!
– Так это что же? Иван Родионов?
– Он самый. Я не знаю, что он наплел владыке, но ему дано очень опасное послушание – велено быть книгоношей, объезжать скиты. То есть он может преспокойно изучить всю местность и составить план! Обозначить все подступы к крепости… Честный отче, ведь ваш монастырь – доподлинная крепость, только пушек на стенах недостает! И эта крепость контролирует чуть не всю Онежскую губу. Если будет осада Архангельска, если на помощь Архангельску с Балтики придут наши суда, неприятель, захватив крепость, будет им противодействовать. Вот для чего неприятелю нужно было послать сюда лазутчика. И если это Родионов – то он опасный и хитрый враг.
– Господи-Иисусе, мил-человек, не клевещешь ли ты?
Славников отвернулся, насупился, потом резко повернулся к иноку.
– И рад бы понести епитимью за клевету, честный отче! Да только – война! Как же вам растолковать-то? Война! А если те же англичане возьмут Соловецкий монастырь…
– Молчи, Христа ради! – воскликнул отец Маркел. – Не приведи Господь такой беды! Это – погибель наша! Да им, супостатам, ведь и не сама крепость нужна. Что – крепость? Война кончится, они отсюда уберутся. Да не с пустыми руками. Ты, мил-человек, знаешь ли, какие сокровища тут хранятся? Даже не на многие тысячи рублей, а на многие миллионы! Столетиями все это собиралось и сберегалось. Думаешь, почему нашу ризницу солдаты с ружьями охраняют? Там не только фелони с омофорами, там образа в драгоценнейших окладах, там сабля самого князя Пожарского. Сабля, которой он Отечество спасал и поляков из Кремля гнал!
– Как она сюда попала? – спросил ошарашенный Славников.
– Князь сам пожертвовал. Такое сокровище!
– Да, саблю Пожарского англичанам отдавать грешно, – согласился Славников. – Узнать бы, что такое Родионов сказал архимандриту!
– Этого я, мил-человек, узнать не могу, – скорбно отвечал отец Маркел.
Его обычная улыбка, по-детски светлая и бездумная, сгинула, лицо словно бы вытянулось и стало совсем как на образах старого письма.
– Но надо!
– Да как же?
– Не знаю! Надо! – Славников стал горячиться. – Что мог солгать архимандриту человек, который тайно привозит на Соловки оружие? И ведь настоятель ему поверил! Что это могло быть?! Узнайте, ради Бога!
– Не спросить ли у самого Родионова?
– Солжет! А коли вы, честный отче, не узнаете, я его сам убью. Будет одним смертным грехом больше!
– Да ты в своем ли уме, мил-человек? – участливо спросил отец Маркел. – Так уж сразу убивать? Нешто это так просто? Взял – да и убил?
– Проще, чем кажется! Когда в руках оружие, сам черт направляет ствол! Ты и осознать не успеваешь, как пуля из дула вылетает! И – все! Убит! Честный отче, я – могу! Я потому здесь оказался, что стал убийцей!
Отец Маркел молча покивал головой. Он видывал такое – когда человек, промолчавший довольно долго и даже ставший похожим на рабочую лошадь, вдруг взрывается, кричит и выплескивает такое, что самому потом стыдно. Значит, настал нужный час, и следует просто слушать и помогать оформить сбивчивые мысли в правильные слова. А с грехами пусть тот, кто примет исповедь, потом разбирается.
В башне быстро темнело. Небо в амбразуре еще было довольно светлым, но – ненадолго. Начинался снегопад, в башню полетели большие хлопья. Славников подошел к амбразуре и встал так близко, что отец Маркел забеспокоился – не выскочил бы.
Он подошел к молодому труднику, еще не зная, что скажет. Однако слов не понадобилось. Он просто обнял Славникова. Оказалось – именно это и требовалось; живое теплое объятие – тому, кто, замкнувшись в своей беде, выстроил стенку между собой и миром.
Молчание было долгим – и наконец Славников, высвободившись из объятия, заговорил.
– Я человека убил, – сказал он. – Да что человека! Друга и брата застрелил!
И вздернул подбородок, всем видом показывая: из всех злодеев я первейший, второго такого нет.
– Стрелялись? – спросил отец Маркел.
– Хотели стреляться. Хватило ума не доводить дело до поединка. Тогда-то ума хватило, а вот потом…
– Как же ты его, мил-человек, застрелил? – удивленно спросил инок.
– Сам не понимаю…
Отец Маркел почесал в затылке.
– Тут, мил-человек, таких чудес наслушаешься… Кабы я был вправе раскрывать тайны, что мне доверили, про невероятные душегубства бы тебе поведал, волосы бы дыбом встали. И что же? Коли человек это все сюда, к нам, принес, стало быть, решил от этого любой ценой избавиться. Вот и ты, мил-человек, сдается, таков. Кровушка у тебя по молодости лет горяча, а душа – душа у тебя добрая, разумная, честная, ты уж мне поверь. Так что угомонись, ничем ты нас, соловецких, не удивишь и не испугаешь. Сядь, потолкуем.
Славников как-то вдруг скис и сел, куда велено, на старую скамью. Отец Маркел устроился рядом.
– Братьев просто так не убивают. Была причина. Из-за чего же ты на него озлился? Из-за чего стреляться хотели?
