Родионов в жизни много повидал – и вопящих людей тоже.
– Сдохнешь – похороним, тут есть кому отпеть.
С тем он и полез по узкой витой лесенке вниз. Внизу он постоял в задумчивости, потом вдохнул побольше воздуха, выдохнул и направился к покоям архимандрита.
Сперва его туда не пустили – архимандрит был занят перепиской, иные письма диктовал, иные писал сам. Наконец Родионов к нему пробился.
– Ты за наставлениями? Вон завершаю – для Свято-Троицкого скита. Каждому нужно доброе слово. Стараюсь быть пастырем добрым, как заповедано… Подожди, отдам все письма.
– Ваше высокопреподобие, я с просьбой.
– С какой?
– Отдайте мне Федьку. Сейчас он с поварни сбежал. Если туда воротить – чудить начнет. Тогда не удивляйтесь, ваше высокопреподобие, если он в казаны с кашей пять фунтов соли бухнет, а может – и чего похуже. И ведь выгнать нельзя – куда он денется?
– Тебе-то от него какой прок?
– Он парнишка шустрый и сообразительный. Куда я нос не суну – он сунет. Ежели что – никто на него не подумает.
Родионов говорил туманно, потому что в келье находился отец Алексий, келейник, выполнявший обязанности секретаря. А тайна, которую Родионов доверил архимандриту, была такого свойства, что знать о ней не следовало никому.
– Вот ты как…
– Ваше высокопреподобие, дело серьезное. Эта каша на крови замешана.
Отец Алексий наставил ухо. Но это не имело значения – Родионов знал, что архимандрит Александр не выдаст доверенную ему тайну.
– Сам знаю. Будь по-твоему, забирай Федьку, скажи на поварне – я благословил ему ехать с тобой. Да только лениться ему не давай. И чтоб в дороге утром и вечером правило вычитывал.
– Будет, ваше высокопреподобие. Будет.
Родионов сам был невеликий любитель вычитывать утреннее и вечернее правило. И он был даже благодарен архимандриту Александру за требование – пора в самом деле и о душе подумать.
Он поспешил к башне.
– Слезай, труженик! Сжалился над тобой архимандрит – будешь со мной ездить, книги развозить. Но бездельничать не дам. Пока плывем – будешь книжки вслух читать. В скитах – трудникам помогать. Понял?
– Понял!
Отец Алексий сообщил отцу Маркелу эту новость и высказал свое недоумение – что за странные дела затевает его высокопреподобие. Отец Маркел пожал плечами – кое-какие соображения у него были, но он их при себе оставил. Однако за Федьку он тихо порадовался – пусть отрок покатается по островам, это веселее, чем на поварне торчать.
А потом понемногу началась зима.
Отец Маркел все еще старался в воскресный день, одевшись потеплее, выйти на берег, посидеть в полном молчании, даже как-то подушку с собой взял, но вскоре понял – пора искать воскресного уединения не на берегу, а в башне, в первом ярусе, откуда видно замерзающее море.
Для этой надобности ему обычно служила Белая башня.
Если бы поглядеть с той высоты, где кружат над обителью чайки, то стало бы видно – монастырь, находящийся на перешейке между Соловецкой губой и Святым озером, со временем приобрел очертания судна с носом и кормой. Белая башня располагалась как раз на носу, и нос этот глядел на юг.
Там было холодно – ветер гулял по ней, врываясь в огромную бойницу, чуть ли не от пола до потолка, предназначенную для большой старинной пушки. Из таких пушек, возможно, палили еще при царе Алексее Михайловиче, пославшем войско против непокорного монастыря. Но туда отец Маркел еще несколько лет назад сам приволок старую деревянную скамью. Высоко он с той скамьей не полез, потому что таскать по витой лестнице скамью – занятие не для теряющего силы старца, так что расположился на первом ярусе, в заветренном местечке. Если подмостить под зад тулуп – то сидеть было куда как удобнее и теплее, чем на прибрежном валуне.
Так и вышло, что он первый увидел бегущих к острову поморов.
Лед еще толком не окреп, но они отважно перемещались на лыжах-ламбах, которые были в ширину – четырех вершков, в длину достигали полутора или даже более аршин. Ламбы отлично несли быстроногих поморов и в пору ледостава, и весной, когда лед уже был покрыт талой водой.
Эти трое сделали привал на Заяцких островах и теперь бойко неслись к монастырской пристани, потому что, если прибыть с воды, только оттуда и можно было войти в ворота обители.
Никаких особых дел у поморов тут сейчас быть не должно, подумал отец Маркел, близится Введение во храм Пресвятой Богородицы, ну так в поморских селах есть свои церкви; значит, несут известие.
Отец Маркел спустился по витой лестнице во двор и там дождался поморов.
Это были три крепких парня, одетых, как положено человеку, собравшемуся бежать по зимнему морю, в совики поверх малиц; и то и другое было из оленьего меха.
Оказалось – они принесли известие из самого Архангельска. И не простое – а письмо архимандриту от архангельского губернатора господина Бойля.
Отец Маркел был человек мирный, политика его не касалась, военные дела также. А ежели бы он догадался расспросить Родионова, тот бы ему и рассказал, что Бойль, чувствуя приближение войны с Англией, понемногу укрепляет Архангельский порт. Самому же Родионову и в голову не пришло беседовать на такую тему с монахом.
