– Из-за командирши нашей, – тихо, словно стыдясь такой нелепой причины, ответил Славников. – Эскадронный так женился, что не приведи господь. Сперва вроде было ничего, она ему двух сыновей родила. А потом – словно подменили бабу! Стала капризить, наряжаться, всем офицерам глазки строить, чуть ли не по рукам пошла!
– Осуждаешь?
– Да!
– Нехорошо, грех, – не очень уверенно сказал отец Маркел.
– А коли у нее главная радость в жизни – двух офицеров с ума свести этими своими дамскими штучками да тут же их лбами столкнуть? Из-за нее даже стрелялись. Оба потом из полка вышли, один в отставку, потому что ранен был не на шутку, другой добился перевода в драгунский полк. А мы с Костей с самого детства – вместе, и учились вместе, мы ведь кузены, наши матушки – родные сестры, и в полк поступили вместе, и чины разом получали, в один день – он корнет, и я корнет. У одного портного мундиры шили! Мы ведь ростом – вровень. В одной палатке жили! А потом эта госпожа, черти б ее драли!..
– Мил-человек!
– Виноват. Каюсь. Вожжа ей под хвост попала – непременно нужно нас рассорить.
– Да, попадаются такие дурные бабы. Видал и я такую… Не удивляйся – я два года в театре прослужил. Там такие Мельпомены – ни стыда, ни совести. И что же?
– То ли она подстроила, то ли само так вышло – я ее рандеву с Костей в оранжерее видел. Такое отчаянное рандеву… Я не выдержал, помешал. Что ж ты, говорю, ты же знаешь, что у меня с ней… как бы сказать…
– До прелюбодеяния дошло? – невозмутимо спросил отец Маркел.
– Ну, почти. И у Кости – почти. Слово за слово – разругались так, что люди прибежали. Чуть не подрались, как сопливые мальчишки. А она – ах, ах! И убежала. Нас разняли, развели. Шум, гам, в голове дурацкая мысль: стреляться, стреляться, немедленно! Он потом сказал: точно то же думал. Два дня нас караулили и по углам разводили. В полку-то все понимали, не дураки…
– А потом?
– Мы вроде бы помирились. Разговаривать стали. Потом опять сцепились, уже при всех наших, глупо вышло. Не могли сдержаться. В эскадроне так рассудили – кабы чужие люди так из-за кокетки сцепились, выход и впрямь один – стреляться. А тут – кузены, братья, жить друг без друга не могут. И один наш офицер, выдумщик перворазрядный, нашел способ. Стреляться, говорит нужно – кто кого обстреляет. То есть ставят нас поочередно с пистолетами, бросают в воздух пустые бутылки, одну за другой – двадцать штук. Кто больше бутылок на лету собьет – тот и победил, тому и дама. Мы уже малость остыли и согласились.
– Даму-то спросили?
– Нет. Чего ее спрашивать, коли она по рукам пошла?
– Логично, – согласился отец Маркел. – Грешно, однако по-гусарски логично. Да и за стрельбу по бутылкам на гауптвахту не сажают. Потом что было?
– Собрались мы – у нас было подходящее место в овраге, чтобы пули в крутой склон уходили. Поставили два стола, на них – двадцать заряженных пистолетов, по всему эскадрону их собрали. Это – из новых наших пистолетов, капсюльных, образца сорок восьмого года, они сперва были солдатскими, потом велено было снабдить такими и кавалерийские полки. До того у нас были старые, чуть ли не времен князя Мадатова, и вот их стали менять… Прости, честный отче, ты знать не можешь про князя – он нашим полком в великую войну командовал. Наши старые пистолеты для такой затеи не годились – по замыслу, бутылки бросать следовало быстро, одну за другой. А старые пистолеты то и дело давали осечки, и после выстрела над полкой – дым пороховой, жди еще, пока рассеется… Так что взяли новые…
Отец Маркел терпеливо выслушал рассуждение о пистолетах. Ему было не привыкать – трудники, рассказывая о своей жизни, могли и не такие тонкости преподнести.
Он хотел, чтобы Славников, успокоившись, рассказал о своей беде.
Молодой гусарский поручик, сидя рядом, даже не смотрел на инока. А отец Маркел в свете, уже почти не входящем в башню из амбразуры, видел тонкий точеный профиль, видел фарфоровую белизну лба и щек. И он думал: вот ведь сбившийся с пути в своем полете ангел, падший, но желающий вернуться ввысь; ангел, которому нужна помощь человеческая, и пусть становится все холоднее, пусть даже в тулупе зябко, нужно сидеть, слушать и тихими словами способствовать взлету.
И Славников продолжал свою горестную историю.
– Столы с пистолетами, стало быть. Откос оврага. Сбоку, шагах в двадцати, корзины с бутылками и гусары Антипов с Петренко. Нарочно проверяли – кто дальше и выше бутылку кинет. Эти оказались мастерами бутылки швырять. За Антиповым и Петренко – наши столпились, придумывают, как лучше стрелять. Смеются и несут ахинею, мне же не до шуток… И вдруг слышу – кое-что путное они обсуждают. Один сообразил – неведомо, на какую высоту взлетит проклятая бутылка, так что бить нужно, когда она только взлетает, тогда хоть можно заранее держать ее полет под прицелом. И Костя тоже это слышал. Господи, какие же мы все были дураки…
– Не дураки, – тихо возразил отец Маркел. – Молодые, горячие, да и смешливые. Какими ж вам еще быть-то, мил-человек?
