– Да, наверно… То есть – пуле надлежало ударить в бутылку всего в аршине от Антипова или Петренко. А рядом с ними – наши, подсказывают, как ловчее кинуть. Жребий бросили, бумажки из кивера вынимали. Первым по бутылкам палил Костя. Выстрел за выстрелом, просто сплошной гром стоял. Сбил четырнадцать штук, не шутка. Потом мне положили пистолеты. И втемяшилось мне в дурную башку, что стрелять надобно быстрее, чем Костя, так и сказал Антипову с Петренко, чтобы бутылки споро выкидывали. А Костя пошел туда, к корзинам, его туда позвали. Я и не заметил! Хватаю пистолеты, палю, палю! Азарт на меня напал – в голове помутилось, только и знаю – палить! И слышу – есть, попал, молодец, хват гусар! Соображение отшибло – палил без сякого соображения. И потом… Не знаю, не понимаю!.. Вдруг закричали, что бутылка-де не разбилась, что осмотреть ее надо, что кинута неудачно, потому и не разбилась. А я уже палец на спуске держу – и нажал. И тут – крик дикий! Все закричали. Я хватаю другой пистолет – где бутылка? А она не летит… Стою, как дурной, ничего не понимаю, в себя прихожу. А это я в Костю попал! Как, Господи, как?.. Не знаю! Стою, жду новой бутылки!
– Он, значит, побежал глядеть, точно ли она разбилась, или ты, мил-человек, ей только горлышко отшиб?
– Они втроем побежали, и мне кричали, чтобы я не стрелял. А у меня от собственной пальбы уши заложило. Господи, за что?.. Думал – тут же и сам застрелюсь. Наш ротмистр Михайлов сообразил, тут же ко мне побежал, за ним другие. У меня пистолет отняли. И тогда я – к Косте… а он меня зовет… и я – к нему… а он все зовет, зовет… и – все…
Славников замолчал. Отец Маркел не торопил его – и так все ясно, да и спешить некуда, вот только морозец…
– Увели, напоили до свинского состояния… Успокаивали, дураки! Случайность, говорят, роковая случайность! Все – свидетели! Полковник поймет, покричит и успокоится. А что мне полковник? Он все поймет, говорят… Да что – поймет, когда я брата убил?!
Славников схватился за голову.
– Ох, мил-человек, и попал же ты в передрягу… – отец Маркел вздохнул. – К исповеди ходил, покаялся?
– Ходил, конечно, каялся, наш полковой батюшка меня изругал, но к причастию допустил. А я самого страшного ему-то и не сказал! Я ее, эту даму, убить хотел. За Костю. А потом – хоть на каторгу. Три дня прошло – решился. Знал, что меня принимать не велено, в окошко залез. Вошел в ее кабинетик с пистолетом, смотрю – ага, испугалась, но виду не подает, закричала. Выйдите вон, кричит, я слугам велю вас вывести! И так она скверно кричала, что я плюнул и пистолет у ее ног разрядил. Рука дрогнула, я ей ногу прострелил. Она орет, а я не понимаю – отчего орет, отчего в кресла шлепнулась. Знал же – мастерица на дамские штучки! Вышел, пошел прочь, напился, как свинья, и всю ночь мне мой Костя мерещился.
– Ох, мил-человек…
– Назавтра зовет меня к себе полковник. И говорит: все понимаю, мне все объяснили. Ты, говорит, сейчас берешь отпуск на три месяца для поправления здоровья, бумаги в канцелярии уж готовы, и чтоб тебя сегодня же в полку не было! А тем временем мы кашу, что ты заварил, как-нибудь, с Божьей помощью, расхлебаем. Потом мне рассказали – это наша полковница, дай ей Бог здоровья, вмешалась. Она давно за шалостями госпожи Стрельской следила и даже ей как-то выговаривала. Поехал я домой, к матушке, да не доехал. Что, думаю, я ей скажу? Что Костю по оплошности застрелил? Как это прикажете объяснять? Деньги были, меня с моим Мишкой, денщиком, по всем дорогам и по всем трактирам носило. Мишка, на что смирен, сказал мне: вы, барин, совсем человечье обличье потеряли. А я и сам знаю… И каждую ночь ко мне мой Костя приходил… И зовет, зовет, на помощь зовет! Честный отче, у вас родной брат есть? Такой, что вы начнете фразу, запнетесь – а он закончит так, как вы хотели?
– Нет, такого брата мне Бог не дал… – помолчав, ответил отец Маркел.
