Так началось его восхождение по служебной лестнице.
Прошли годы. Шутником Сидор Лукич считался отменным, но задевать вышестоящих никогда не смел – от него лишь подчиненным доставалось.
Шутки не раз помогали добиться благосклонности вышестоящих и загладить огрехи в служебной деятельности. Они же помогли вступить в выгодный брак, хотя тут уже за спиной подшучивали над самим Сидором Лукичом: невеста-то до брака много чего себе позволяла и тем обеспечила себе приданое. Жених все это знал и не унывал – благосклонность бывшего покровителя супруги с лихвой перекрывала досаду от пошлых шуток.
Было, правда, подозрение, что супруга не унимается и бегает на тайные встречи с покровителем; было и другое подозрение – ни один из троих сыновей не уродился похожим на Ушакова…
Так что Ушаков, почти с чистой совестью, ухитрялся постоянно содержать любовницу, причем любовницы менялись. Выбирал он молодых женщин из мещанского сословия, которые помышляли о благопристойном замужестве и копили себе приданое. Поэтому они окружали тайной свои шалости с Ушаковым, а довольны были постоянным, как оклад месячного содержания в канцелярии, жалованьем.
Но седина – в бороду, а бес – в ребро. Ушакову захотелось иметь любовницу, которой можно похвастаться. Очень он желал показать сослуживцам и приятелям, что живет не хуже столичного отставного генерала.
Бес и подсунул ему заезжую актерку – прехорошенькую маленькую блондиночку с талией в одиннадцать вершков. Как раз и жена уехала, взяв с собой детей, ухаживать за больной матушкой. Актерка оказалась особой весьма практической, они быстро договорились, и Ушаков стал по вечерам пропадать в театре, откуда увозил свою красавицу при всем честном народе.
Некоторое время спустя к актерке приехал брат, изящный юный блондинчик. Он поселился по соседству, а вечера, когда сестрица была не занята в спектаклях, проводил в ее гостиной. Скоро к ним присоединился его приятель в артиллерийском мундире, потом приятель привел своего родственника, родственник – бывшего сослуживца. Все они наперебой ухаживали за красавицей, она же хранила верность Ушакову, и он чувствовал себя прямо-таки райским жителем.
Естественно, компания развлекалась карточной игрой. Сперва – по маленькой, со смешными затеями – проигравший лез под стол и оттуда кукарекал. Ушаков придумывал и задания почище – скажем, проигравший до конца вечера сидел в хорошеньком кружевном чепчике актерки. Все его затеи приветствовались бурным восторгом. А бывало, он и запеть мог, безбожно перевирая напевчик из водевиля: «Будет страшный в этот год деньгам вашим перевод!» – и все ему аплодировали, даже тот, кто проигрался.
Ушаков не представлял себе приятного вечера без картишек, если не с кем было – мог сразиться с женой и тещей, даже старшего сынка стал приучать. Потом ставки стали расти. Ушаков выигрывал, проигрывал, отыгрывался, совсем от азарта голову потерял. Это с ним случалось при игре с сослуживцами, когда ставки были крошечными. Оказалось, чем больше денег на кону, тем круче азарт.
Кончилось же тем, что он принес две пачки казенных денег, чтобы уплатить проигрыш, но тут же продолжать игру и сорвать большой куш.
Они были из тех, что хранились в суде, и сумма складывалась из залоговых денег, что вносили жалобщики, подавая свои жалобы и иски. Ушаков имел к ним доступ и был убежден, что утром положит пачки ассигнаций на место.
Неведомо – то ли ему подсыпали в мадеру какой-то отравы, то ли просто сердце не выдержало волнений, но очнулся он утром на диване в пустой гостиной. Голова гудела, в брюхе черти бесновались. Рядом сидела актерка и заливалась слезами. Братец ушел в четвертом часу утра, а ближе к одиннадцати она обнаружила пропажу дорогих украшений из своих шкатулочек.
Следовало бежать в полицию. Но Ушаков вспомнил о казенных деньгах – и закричал, требуя, чтобы актерка их нашла. Понятное дело, деньги как сквозь землю провалились. И тут до него наконец дошло, что он связался с компанией залетных шулеров.
Стало быть, вернуть казенные деньги туда, где они были взяты, Ушаков не мог. И все это резко запахло большими неприятностями, вплоть до суда, потери должности и тюремного заключения. Тут уж было не до шуток.
Он мог бы с огромным трудом почти сразу раздобыть нужную сумму, но это означало – каяться в своих похождениях жене и ее родственникам. Позор на всю губернию, да что позор – деньги удалось бы раздобыть за неделю, а то и более, а они должны лежать в кабинете у судьи уже сейчас.
Единственное, что пришло Сидору Лукичу на ум, – нести повинную голову к начальству, падать на колени перед судьей, а судья был из отставных военных, полковник, да еще какой! Оставалось жалостно умолять о прощении и давать слово, что деньги будут возвращены. Тогда начальство бы, изругав и даже, возможно, дав сгоряча оплеуху, на время прикрыло его, и он получал хоть крошечную отсрочку. На что ее употребить – Ушаков еще не придумал.
Он знал, что начальство раньше полудня не приезжает в присутствие, и надеялся застать отставного полковника за поздним завтраком.
