– А звать его – Герасим. Его сколько раз просили – перебирайся в обитель, там тебя доглядят, хочешь мерзнуть – будет тебе келья в башне, на самом верху, так там тебя ветром продует, что сам в тепло запросишься. Помирать будешь – так ведь некому тебя там, в чащобе, исповедать и причастить! Так нет же! Не желает. Земляночку сам себе вырыл, я в ней бывал. Поглядеть со стороны – медвежья берлога, черная дыра под здоровенным выворотнем. Сперва он летом в той дыре жил, на зиму в обитель уходил, потом углубил ее, печурку себе там устроил, дверцу навесил – ему в обители старую дверь от чуланчика дали, еще конскую попону – изнутри дверь занавешивать. Когда зимой дыру снегом занесет да и сверху целый сугроб получится – ему там и тепло. Снег-то тепло держит. Мы нарочно для него дрова колем и возим туда – вот, кстати, пора бы уже… А он сидит себе в потемках, печурку топит, молится. Ну что, братцы, начнем, благословясь?
Трудники негромко пропели «Царю небесный», встав лицом к образу Спаса Нерукотворного, прилаженному к стволу сосны. И взялись за топоры.
Труд был нелегкий, но душеспасительный – Савелий Морозов сказал как-то, что лишь тут почувствовал себя человеком. Ушаков, полагавший, что Морозов будет исполнять часть его работы, ошибся – прочие трудники внимательно следили, чтобы никто не бездельничал. И так лесорубы дожили до Рождества. А потом наступил Васильев вечер, наступила ночь, отделявшая год тысяча восемьсот пятьдесят третий от года тысяча восемьсот пятьдесят четвертого.
Архимандрит Александр распорядился – всем трудникам, как обычно, на время Святок дать отдых. Пусть дважды в день ходят на службы, Богу молятся, а в остальное время вкусно едят в трапезной и отдыхают, набираются сил.
Отцу Маркелу никто не давал послушания – в часы досуга трудников приходить к ним и вести приятные разговоры. Это послушание он сам себе придумал и назначил. А трудники были очень довольны – старый инок рассказывал им много любопытного про обитель, про ее храмы и укрепления, про славных в прошлом игуменов, про знаменитых узников, побывавших в соловецкой тюрьме. Зашла речь и о Белой башне – многие знали, что отец Маркел любит там сидеть и даже в мороз приходит – хоть на четверть часика.
– Белая башня – такое место, что всем показывать надо, – сказал отец Маркел. – Она о величайшем грехе свидетельствует. Вот уж сколько лет прошло – а люди про тот грех помнят.
– И что ж это такое было? – спросили трудники.
– Иудин грех. Предательство.
– Кто кого предал, как это, почему?
Отец Маркел позволил задать все вопросы.
– Это еще при царе Алексее было… – начал он.
– А что, был у нас царь Алексей? – спросил удивленный трудник Фаддей. – Когда ж это?
Прочие тоже были озадачены. Родионов, присутствовавший в трапезной, усмехался.
– Он родной батюшка царя Петра Великого. Этого хоть помните? – строго спросил отец Маркел. – Или для вас история нашего государства с царя Александра Благословенного начинается?
Ответа не было, и инок горестно вздохнул.
– Про то, что раньше была старая вера, а потом пришлось исправлять богослужебные книги, где накопились ошибки, и появилась нынешняя вера, православная, – хоть слыхали?
– Слыхали… – прозвучал одинокий голос.
– Ну, значит, понимаете – не все захотели Богу молиться по новым книгам. Нашлось немало таких, что за старые книги и за двуперстное сложение держались. Как теперь староверы держатся. Иноки, что тогда здесь, на Соловках, спасались, тоже новых книг и троеперстного сложения принимать не хотели. Они грамоты царю слали, умоляли – пусть все будет по-старому, как они привыкли. А царь подождал, подождал, да и послал стрелецкое войско – брать приступом обитель.
– Да разве ж это возможно?
– Вот и они, бедненькие, думали, что невозможно. Сами видите – башни в десять сажен высотой и стены толщины немыслимой. Крепость долго держалась, семь лет. Но нашелся предатель. Его имя известно – инок Феоктист. Он перебежал к царскому войску и рассказал: в сушиле, что возле Белой башни – да вы все это сушило, поди, знаете! – есть окно, что заложено кирпичами в один ряд, и если кирпичи разбить – можно войти в крепость. Снаружи-то этого не понять, а он – знал. И вот полсотни стрельцов ночью вошли через это окно и отворили ворота крепости. И – все… Тем осада и кончилась.
– Так ведь хорошо! Нынешняя вера победила! А я староверов знаю, чудные люди! У нас староверы в соседстве живут! – загомонили трудники.
– Так-то так, да только предательство – грех. И многие из тех, вместе с кем Феоктист молился и причащался, были убиты, – тихо сказал отец Маркел. – Очень многие. А уцелело, сказывали, четырнадцать иноков и бельцов. Этих – пожалели.
– А он сам? – спросил Ушаков. – Небось, награду от царя получил?
– Вот этого я, мил-человек, не знаю, – ответил отец Маркел. – И куда он после той осады делся – не знаю. Скорее всего, в другой монастырь перевели, что согласился жить по новой вере. Да только вряд ли ему там хорошо жилось.
– Отчего? Он же государю послужил, – возразил Сидор Лукич.
– И братьев своих погубил.
