Побег в Архангельске также не удался – Василий внимательно следил за тем, что уже считал своей законной добычей. Но мысль убраться из России прочно засела в ушаковской голове. Для чего ему и понадобились соляные варницы – там, вдали от монастыря, можно столковаться с поморами, чтобы они за небольшие деньги вывезли бывшего чиновника в Норвегию. Ушаков про варницы слыхал и стал готовиться к тому, чтобы перетерпеть нелегкий труд. Для этого ему и понадобился Савелий Морозов.
Уважать Морозова было не за что. Пьянь и пьянь, такого добра в Российском государстве полным-полно. Однако никого другого Ушаков за время пути не мог приручить и подмять.
В Славникове он опознал офицера, Родионов сразу дал понять, что при нем шутить не стоит. Гриша не был похож на труженика. Морозов, впрочем, тоже, но с такими, как Морозов, Ушаков все же умел управляться.
Когда оказалось, что на варницах люди не требуются, Ушаков пришел в уныние. Он, скрываясь от полиции, понял, что сыщики могут в конце концов отыскать его на Соловках. Другая внезапная беда была – необходимость полностью переодеться, чтобы начать жизнь трудника. Но он спас рубаху с зашитыми в ней сокровищами.
Если бы Ушаков знал, что помог ему в этом Василий, – так бы не радовался. А Василий Игнатьевич искренне веселился, глядя теми глазами, что у некоторых людей растут на затылке, как Ушаков торопливо прячет грязную рубаху в котомку.
Некоторое время Ушаков и Морозов трудились на кирпичном заводе, когда погода стала мешать этому промыслу – исполняли в обители самые простые послушания – носили дрова на поварню и в просфорню, складывали поленницы, топили печи в храмах. Потом выпал настоящий снег, приморозило, зимник установился, и уже можно было лесорубам четырьмя дровнями отправляться в лес.
Они ушли к восточному берегу острова, где знаменитых соловецких озер почитай что не было, к северной его оконечности. Там нашли выкопанные и обустроенные несколько лет назад теплые землянки, наладили быт, починили навесы, под которыми держать лошадей. К счастью, медведи на Соловках не водились, опасаться следовало лишь волков и вороватых лис, о чем заблаговременно предупредили стряпуху Арину, которую по ее просьбе отправили с лесорубами.
Дровни с грузом сперва отправляли дважды в день, рассчитав так, чтобы кони ночевали в теплой конюшне у стен обители. Возчики приводили дровни перед обедом, когда уже набиралось достаточно груза. Во второй раз бревна забирали уже во мраке, перед ужином, и дорогу освещали факелами.
Трудовой день был все короче, потому что солнце делалось все скупее, дровни уже отправляли раз в день, и лесорубам обещали на Рождество и вовсе оставить их на пару недель в обители. Хоть это служило утешением новоявленным трудникам.
По дороге лесорубы, уже бывавшие в тех краях, рассказывали Ушакову и Морозову, что имеется в этой части острова.
– Сейчас проедем мимо Макарьевской пустыни и прямиком – до Секирной горы. Гора – самая высокая на всех островах, оттуда во все стороны море видать. А от Секирной горы начнем забирать влево, к западу. Версты через две и будет наше местожительство. Если бы прямо на север шли – то пришли бы в Савватиевский скит. Коли у нас кто вдруг захворает – туда везем, там есть знающий человек. Всяко бывает – было как-то, один дурень себе топором ногу до кости рассадил.
До того Ушаков имел дело с дровами лишь в виде наколотых поленьев. Он не знал, как рубят деревья, как обрубают ветки и сучья, как пилят стволы, чтобы можно было погрузить на дровни. Стряпуха Арина – и та больше смыслила в этом ремесле и даже могла в очередь с мужчинами взяться за пилу. Ушаков, который сперва смотрел на эту крупную бабу иронически, стал ее даже побаиваться – она, как и обещала владыке, дала труднику Фаддею, вздумавшему было сзади схватить ее за бока, с разворота здоровую затрещину.
В субботу лесорубы возвращались в обитель, стояли службу, в воскресенье утром – также, потом их вели в баню. В трапезной о них была особая забота – не будет у них в руках силы, чем тогда печи топить? Отбывали они в лес затемно, отстояв раннюю службу, на рассвете понедельника. Пока добирались – малость светлело.
Несколько раз вместе с припасами для себя они везли и мешки для отшельника, который жил в землянке неподалеку. Хотя до лагеря лесорубов идти ему было с полверсты, да и санная колея была удобной, он ни разу не заглядывал на огонек.
– Совсем святой мученик, – сказал про него старший лесорубов, Терентий, который обычно сам доставлял отшельнику мешки. – Одними сухариками пробавляется. С лета какие-то травки и грибы запасает. И молится, молится беспрерывно! Порой прямо зависть берет – мне так молиться не дано.
– Сколько лет ему? – спросил Савелий Григорьевич.
– На вид – сотня. Но я думаю, лет семьдесят. Маленький, тощенький, бороду не подстригает, она с годами стала совсем худая, но – до пупа.
– А звать его?
